Лида, наша бывшая почтальонша, у нас - человек-слово. Всю жизнь с чужими письмами, с весточками, с открытками. Кому похоронка пришла в молодости - она несла. Кому сын из армии писал - она вслух читала, если у старух глаза уже не видели. Вся деревня через ее руки и голос прошла. А вот для себя у нее слов не было. Точнее, были, да только безответны.
Муж ее, Иван, - полная ей противоположность. Человек-кремень. Руки у него золотые, тут уж никто не поспорит. Что забор поправить, что движок у трактора перебрать - ему равных нет. А вот язык - будто в детстве на замок закрыли, а ключ выбросили. Молчун. Глянет исподлобья, крякнет что-то невразумительное - вот и весь разговор.
Отец у него такой же был, бригадир в колхозе, жесткий, как кирзовый сапог. Он Ивана не словом учил, а подзатыльником. «Делай, а не болтай», - вот и вся его наука. Иван и вырос с этой правдой: любовь - это когда крыша не течет и дрова на зиму наколоты. А слова… слова - это бабьи глупости.
И вот жили они так тридцать лет. Лида - как речка говорливая, а Иван - как камень прибрежный. Она ему и про новости, и про соседей, и про то, что на душе скребется. А он сидит, уставившись в одну точку, хлеб жует, будто и не слышит. А ведь слышал, все до капельки впитывал, я-то знаю. Только ответить не умел.
Ох, сколько раз она ко мне прибегала, не за лекарством - за жилеткой, чтобы поплакаться.
- Семёновна, ну что я за жизнь такую живу? - шепчет, а у самой глаза на мокром месте. - Вроде и не бьет, и не пьет, все в дом. А душа-то сохнет без доброго слова. Как цветок без воды. Хоть бы раз сказал что… Хоть бы раз просто так обнял…
А я глажу ее по руке и думаю: «Горе горькое… Он ведь любит тебя, дуреха. Только любовь у него корявая, неласковая». Да разве ж ей это скажешь? Женщине ушами любить надо.
И вот этой весной сын их, Митя, жениться надумал. Парень он хороший вырос, не в отца - ласковый, разговорчивый. Видно, Лида в него все свои невысказанные слова и вложила. Невесту привел - Олю, агронома молодого. Девчонка - огонь: щеки румяные, смех как колокольчик. Глянешь на них - и сердце радуется.
Свадьбу решили гулять во дворе, как у нас в Заречье заведено. Столы поставили от дома до самого сарая, скатерками белыми накрыли. Вся деревня собралась. Иван к свадьбе готовился по-своему: молча, но основательно. Всю неделю не разгибался, молодым крыльцо новое к дому пристраивал. Ровное, резное - загляденье. Вот он, его язык. Вот они, его слова любви.
Началось застолье. Гармошка играет, гости кричат «Горько!», все как положено. И вот председатель наш, Михалыч, слово родителям дает. Первой Лида встала. Сказала так, что у всех слезы навернулись - и про то, как Митеньку растила, и как Оленьку в семью принимает, как дочку родную. Душевно сказала, от сердца.
А потом очередь Ивана. Он поднялся, огромный, нескладный в своем единственном пиджаке. Весь двор затих, ложки в мисках замерли. Все ждали. Он обвел всех тяжелым взглядом, кадык у него дернулся раз, другой.
- Ну… - промычал он. - Здоровья молодым.
И сел. Бухнулся на лавку, будто мешок с зерном свалился.
И повисла тишина. Такая, знаете, звенящая, неловкая. Гармонист растерянно пальцами по кнопкам провел. Лидино лицо вмиг будто пеплом подернулось. Я видела, как она в скатерть вцепилась, чтобы руки не дрожали.
И тут Митя, сын их, встает. Он на отца смотрит, не зло, а с какой-то отчаянной надеждой.
- Батя, - говорит он громко, на весь двор. - А ты маму-то нашу… любишь?
Ох, милые мои, что тут было… Тишина превратилась в камень и упала на столы. Казалось, даже мухи летать перестали. Все уставились на Ивана. А он… он стал пунцовый, от шеи до самых ушей. Смотрел то на сына, то на жену, то в свою тарелку. Открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Хотел сказать. Я видела по его глазам, как рвутся из него эти три слова, как они царапают ему горло. «Люблю», «конечно люблю», «всю жизнь люблю».
Но он не сказал.
