Она прижала щенка к щеке, не брезгуя ни запахом псины, ни мокрой шерстью. Щенок тут же принялся лизать её в нос, слизывая мучное пятнышко.
— Аня! Кто там? — донесся из глубины двора скрипучий, властный голос.
— Бабуля! Это подарок! От дяди Миши! — крикнула девушка, не отрываясь от щенка, а потом подняла глаза на Виктора.
И вот тут случилось то, чего Виктор боялся и ждал всю жизнь.
Она посмотрела на него. Не сквозь него, как смотрели коллеги на работе. Не с брезгливой жалостью, как продавщицы в магазине, когда он покупал пельмени по акции.
Она смотрела на него с благодарностью. В её взгляде он был не «скуфом», не неудачником в грязных ботинках, а добрым вестником. Рыцарем, совершившим подвиг.
— Спасибо вам, — сказала она тихо. — Вы не представляете... Вы чудо совершили.
У Виктора защипало в глазах. Он списал это на ветер.
— Да ладно, чего там... Пойду я.
Он развернулся, мечтая только об одном: провалиться сквозь землю или убежать, чтобы сохранить это ощущение незаслуженного тепла. Но сзади раздалось твердое:
— Стоять!
На крыльце, кутаясь в пуховый платок, стояла старушка.
Маленькая, сухонькая, опирающаяся на палку, она напоминала старую, дубленую корягу, но глаза её, темные и цепкие, сверлили Виктора насквозь.
— Куда это ты собрался? — спросила она строго. — Человека уважить не хочешь? Сделал дело — и в кусты?
— Я спешу... — соврал Виктор. Спешить ему было некуда, разве что к своему телевизору и тоске.
— В могилу все успеем, — отрезала старушка. — А ну, марш в дом.
Чай стынет. И пирог с капустой. Не обижай хозяйку.
Аня улыбнулась ему, и эта улыбка окончательно обезоружила его оборону.
— Пойдемте, правда. Вы же замерзли. У вас губы синие.
— Я только на минуту, — сдался Виктор.
Дом встретил его запахами. Пахло не просто едой — пахло Домом.
Сушеными яблоками, дрожжевым тестом, ладаном и натопленной печью. Виктор разулся, стараясь не смотреть на свои старые носки с протертой пяткой.
На кухне было тесно и светло. На окне, за занавесками с ришелье, герань рдела алым цветом, споря с унылой серостью за стеклом. В красном углу, под потолком, теплилась лампада перед темным ликом Спасителя. Свет лампады был тихим, ровным, он задавал ритм всему пространству — здесь время текло иначе. Медленнее. Человечнее.
Виктора усадили за стол, накрытый клеенкой в цветочек. Перед ним возникла огромная, с отбитой эмалью кружка, от которой шел густой пар.
— Пей, — скомандовала бабушка (Аня называла её Верой Ивановной). — С чабрецом. Душу греет.
Аня возилась со щенком у печки, подстелив ему старое одеяло. Щенок уже нашел блюдце с молоком и жадно лакал, забрызгивая пол.
— Как звать-то тебя, гость? — спросила Вера Ивановна, нарезая огромными ломтями румяный пирог. Нож хрустел корочкой, выпуская наружу ароматное облако пара.
— Виктор.
— Победитель, значит, — кивнула старушка, подвигая к нему тарелку.
— Ну, ешь, Виктор. Побеждай свою худобу. А то ветром шатает.
Виктор взял кусок. Тесто было мягким, как пух. Он откусил и чуть не застонал. Вкус был забытый, из детства, когда жива была мать, когда мир еще не казался вражеским окопом. Он ел, обжигаясь, и чувствовал, как внутри развязывается какой-то тугой, болезненный узел.
Вера Ивановна сидела напротив, подперев щеку темной, узловатой рукой. Она не лезла с расспросами, не спрашивала, где он работает, женат ли, сколько получает. Она просто смотрела. И в этом молчании не было тяжести.
— Хороший у тебя взгляд, Виктор, — вдруг сказала она. — Только загнанный. Ты себя не грызи. Себя грызть — Бога гневить.
Виктор поперхнулся чаем.
— Да я вроде... не грызу.
— Грызешь, — спокойно констатировала она. — Вижу же. Глаза прячешь. Думаешь, если небритый да хмурый, так и любить тебя некому?
— Бабушка! — укоризненно воскликнула Аня, поднимаясь с корточек.
