Улица встретила его сырым, промозглым ветром. Небо висело низко, серое, как грязная вата. Под ногами чавкала каша из снега и реагентов. Виктор спрятал щенка за пазуху, под куртку. Пришлось расстегнуть молнию до середины, и холодный воздух тут же лизнул шею.
Но в районе солнечного сплетения происходило что-то странное. Там пекло. Маленькое живое сердце билось о его ребра — тук-тук-тук — часто-часто, сбивая его собственный, медленный, унылый ритм.
Щенок завозился, устраиваясь поудобнее, и положил голову Виктору на грудь, прямо там, где под слоями свитеров и зачерствевшей души пряталось человеческое тепло. Когти слегка царапали кожу через футболку, но это была живая боль, отрезвляющая.
Виктор шел быстро, глядя под ноги, чтобы не вступить в лужу. Он злился. Злился на дядю Мишу, на свою мягкотелость, на этот идиотский март.
«Взрослый мужик, тридцать пять лет, иду черт знает куда с собакой за пазухой. Курьер счастья, блин».
Прохожие спешили мимо, пряча лица в воротники. Никто не замечал Виктора. Он привык быть невидимкой. Тенью.
Частный сектор начинался сразу за теплотрассой. Здесь снег был чище, но дорога превратилась в глиняное месиво. Виктор скользил, едва удерживая равновесие, и каждый раз, когда нога ехала, инстинктивно прижимал руку к груди, оберегая свою ношу.
— Тихо, тихо, приехали почти, — шепнул он, когда щенок забеспокоился. Собственный голос показался ему чужим — хриплым, отвыкшим от ласковых интонаций.
Улица Вишневая. Заборы, заборы, лай собак из подворотен.
Вот он, дом семь. Зеленые металлические ворота, с которых лохмотьями слезала краска, обнажая рыжую ржавчину. За забором виднелся добротный кирпичный дом с белыми наличниками.
Виктор остановился. Сердце колотилось уже не от ходьбы, а от внезапного приступа социофобии. Сейчас надо будет звонить. Кто-то выйдет. Придется говорить слова. Вдруг они не ждут? Вдруг дядя Миша перепутал? Вдруг его прогонят?
Ему захотелось оставить щенка у калитки и убежать. Просто исчезнуть.
Щенок завозился сильнее и вдруг лизнул его в подбородок — горячим, шершавым языком. Один раз, другой. Словно говоря: «Не дрейфь, мужик. Прорвемся».
Виктор выдохнул облачко пара. Рука, словно не слушаясь команд мозга, потянулась к кнопке звонка. Он нажал.
Где-то в глубине дома мелодично тренькнуло.
Прошла минута. Вечность. Послышались быстрые шаги — не шаги даже, а легкий бег по деревянному настилу.
Лязгнул засов. Калитка скрипнула и распахнулась.
На Виктора пахнуло не весенней сыростью, а чем-то другим — сладким, ванильным, теплым.
На пороге стояла девушка.
Ей было лет двадцать, не больше. Светлые волосы, схваченные простой резинкой, выбивались пушистыми прядями на лоб. На ней был толстый, явно с чужого плеча свитер крупной вязки и легкая домашняя юбка. Но главное — лицо. Оно не было красивым кукольной красотой с обложек. Оно было живым. На носу, чуть сбоку, белело пятнышко муки. Глаза, цвета промытого весеннего неба, смотрели на Виктора с удивлением, но без страха.
— Вы к кому? — спросила она. Голос у нее был звонкий, не «столичный», а с той мягкой округлостью гласных, которая бывает у людей, выросших в любви.
Виктор сглотнул. Язык присох к небу. Он чувствовал себя огромным, неуклюжим медведем, вылезшим из берлоги не вовремя.
— Я... Это... — он кашлянул, пытаясь вернуть голосу твердость. — От дяди Миши. Заболел он. Грипп свалил, ходить не может. Вот.
Он распахнул куртку.
Щенок, разморенный теплом, спал, уткнувшись носом в подкладку, но от потока холодного воздуха дернулся, открыл глаза и тоненько тявкнул.
Девушка ахнула. Её руки взметнулись к лицу, но тут же потянулись вперед.
— Божечки! — выдохнула она, и в этом слове не было ничего напускного, только чистый, детский восторг. — Принес! Я думала, забыл...
Она подхватила щенка. Виктор неловко отстранился, чтобы не коснуться её, но их пальцы все равно встретились. У неё были теплые, сухие ладони, совсем не похожие на его — ледяные и шершавые.
