Виктор лежал на диване, уставившись в пятно на потолке. Пятно напоминало карту какой-то несуществующей страны, где, наверное, всем было так же тошно, как и ему. За окном нагло, бесцеремонно орали воробьи. Этот чирикающий гвалт, смешанный со звуком капели, лупил по нервам, как молоток по жести. Весна. Самое гадкое время. Грязь, мокрые собачьи экскременты, всплывающие из-под снега, и люди... Люди, которые вдруг начинают улыбаться, будто им всем выдали по лишней пайке счастья.
Виктор счастья не просил. Он просил тишины.
Он повернулся на бок, пружины дивана скрипнули, отозвавшись в пояснице тупой болью. Зеркало на дверце шкафа поймало его отражение: мятая футболка, серая щетина, наползающая на впалые щеки, и глаза — две мутные лужи, в которых давно ничего не отражалось, кроме усталости. Тридцать пять лет. А по ощущениям — сто. Жизнь за последние полгода ссохлась до размеров этой комнаты, пропахшей несвежим бельем и остывшим кофе.
В дверь позвонили.
Звук был резким, требовательным. Виктор замер, перестав дышать. «Никого нет. Умер. Уехал», — мысленно прошипел он, надеясь, что непрошенный гость уйдет. Но звонок тренькнул снова. Потом — стук. Настойчивый, тяжелый кулак.
Виктор спустил ноги на холодный пол. Шаркая стоптанными тапками, поплелся в прихожую. Замковый язычок щелкнул неохотно, словно тоже не желал впускать внешний мир.
На пороге стоял дядя Миша, сосед с третьего этажа. Вид у него был жалкий: красный, распухший нос, слезящиеся глаза, на шее — толстый вязаный шарф, из-под которого выбивался ворот застиранной пижамы. От соседа густо пахло лекарствами, потом и тем особым, кислым духом, которым пахнет в доме, где болеют старики.
— Витя... Слава Богу, дома, — прохрипел сосед, хватаясь рукой за косяк. Его трясло.
— Что случилось, Михал Иваныч? Скорую вызвать? — Виктор невольно сделал шаг назад, боясь заразиться. Не гриппом, нет.
Чужой бедой.
Дядя Миша распахнул полу старой болоньевой куртки. Оттуда, из внутреннего кармана, высунулась мокрая, дрожащая морда. Два черных глаза-бусины и розовый нос.
— Витюша, выручай. Я ж обещал... Сегодня... Кровь из носу надо.
Девчонке обещал, Ленке, внучке покойного Игната. Щенок это.
Найденыш. Она его ждет, плачет, небось, думает, обманул дед... А я, видишь... — он зашелся в лающем кашле, согнувшись пополам.
— Температура сорок. Ноги не идут.
Виктор смотрел на щенка. Щенок смотрел на Виктора.
— Ну так позвоните, скажите, что потом...
— Нельзя потом! — дядя Миша схватил Виктора за рукав горячей, липкой ладонью.
— У нее день рождения сегодня. Да и жена меня со свету сживет, если я эту скулеж в доме оставлю, у нее мигрень... Витя, тут недалеко. Частный сектор, за оврагом. Улица Вишневая, дом семь.
Отнеси, а? Христом Богом молю.
Внутри у Виктора все сжалось в тугой ком сопротивления. Идти? Туда, в слякоть? К незнакомым людям? Что-то объяснять, улыбаться?
— Михал Иваныч, я не...
— Витя! — старик сунул ему щенка прямо в руки.
Виктор машинально подхватил живой комок. Тот оказался неожиданно тяжелым и горячим. Щенок пискнул и тут же, почувствовав новые руки, начал тыкаться мокрым носом Виктору в ладонь, ища защиту.
— Вишневая, семь. Зеленые ворота. Скажешь, от дяди Миши подарок.
Старик, не давая опомниться, уже шагнул к лифту, бормоча благодарности. Дверь лифта с грохотом захлопнулась, отрезая путь к отступлению.
Виктор остался один в полутемном подъезде. Щенок пах теплым молоком и псиной. Он дрожал мелкой дробью, и эта дрожь передавалась Виктору, просачивалась сквозь кожу, раздражая и вызывая странное, забытое чувство неловкости.
— Вот же удружил, — буркнул Виктор.
Он вернулся в квартиру только затем, чтобы натянуть джинсы и куртку. Щенок на время сборов был водружен на диван. Он не убегал, сидел, растопырив лапы на скользком покрывале, и смотрел на Виктора с каким-то обреченным доверием.
«Ну что ты пялишься? — подумал Виктор, застегивая молнию.
— Несу я тебя, несу. Радуйся, чудовище».
