— Можно, Маша. Светлана Павловна меня в детстве пирогами кормила, когда мать на двух работах пропадала. Считай, это мой долг за те пироги.
На следующий день Маша должна была уезжать, но, позвонив на работу, взяла за свой счет еще неделю. Она поняла, что не может оставить маму сейчас. Ей самой нужна была эта тишина провинциального городка, чтобы собрать себя по кусочкам.
Илья пришел ранним утром. Работал он молча, споро, без лишних перекуров. Маша наблюдала за ним из окна кухни. Было что-то завораживающее в том, как уверенно он держит инструмент, как точно отмеряет доски. В нем чувствовалась надежность — то самое качество, которого так не хватало Антону.
В обед она позвала его за стол. Они пили чай с шарлоткой, которую Маша испекла из антоновки, собранной в саду. Разговор потек легко и непринужденно. Выяснилось, что Илья после армии остался в родном городе, открыл небольшую столярную мастерскую. Был женат, но не сложилось — жена уехала искать счастья в Москву.
— А ты как там, в столице? — спросил он, осторожно глядя на нее поверх кружки. — Мама говорила, замуж собираешься.
Маша опустила глаза. В горле встал ком. Она не любила жаловаться, но сейчас, перед этим спокойным, сильным мужчиной, ей вдруг захотелось выговориться. И она рассказала. Все как есть. Про работу на износ, про конверт, про предательство и пустой мамин холодильник.
Она ожидала чего угодно: сочувственных вздохов, осуждения Антона, банальных утешений. Но Илья просто молча слушал. Когда она закончила, вытирая непрошеные слезы, он тяжело положил свою большую шершавую руку на ее тонкие пальцы.
— Если мужчина забирает деньги у больной женщины — это не мужчина. Ты правильно сделала, что ушла. А с остальным мы разберемся.
Это простое «мы» заставило Машино сердце пропустить удар. В нем не было пошлости или давления, в нем была лишь констатация факта: ты больше не одна.
Неделя пролетела незаметно. Крыльцо было починено, Илья заодно поправил покосившийся забор и подклеил обои в коридоре. Он приходил каждый вечер, приносил то домашнее молоко, то баночку меда. Мама на глазах расцветала, ее щеки порозовели, она снова начала улыбаться.
Маша и сама чувствовала, как оттаивает ее душа. Вечерами они с Ильей сидели на новом крыльце, слушали стрекотание цикад и говорили обо всем на свете. Оказалось, у них так много общего: любовь к старым советским фильмам, одинаковое чувство юмора, общие детские воспоминания.
Но пришло время возвращаться. В Москве ждала работа и пустая квартира, требующая ремонта.
Провожая ее на вокзале, Илья долго держал ее руку.
— Маш… Ты приезжай. Или я могу приехать. Если позовешь.
Она посмотрела в его серые глаза и тихо ответила:
— Приезжай. Я позову.
По возвращении в Москву Маша с головой ушла в работу. В квартире было пусто — Антон забрал свои вещи, оставив после себя лишь ключи на тумбочке и пару едких записок. Ей было тяжело, но это была целительная тяжесть. Она словно сбросила с себя старую кожу.
Прошел месяц. С Ильей они созванивались каждый вечер. Эти разговоры стали для нее глотком свежего воздуха. Он рассказывал о заказах в мастерской, она жаловалась на привередливых клиентов-заказчиков.
И вот однажды вечером раздался звонок от мамы. Светлана Павловна плакала.
— Машенька… Прости меня. У меня приступ был. Скорая уехала, сказали, нужно срочно в областной центр на обследование. Аппарат Холтера ставить, потом, возможно, стентирование… Это платно, квоту ждать полгода. Дочка, я боюсь.
Маша похолодела.
— Мамочка, не плачь! Я все найду. Завтра же выезжаю.
Она лихорадочно начала считать деньги. На карточке было пусто — все ушло на предыдущую поездку и оплату кредита за машину. До зарплаты еще две недели. Занять на работе не у кого — у всех свои кредиты и ипотеки.
От отчаяния она даже разблокировала номер Антона и написала ему.
«Антон, маме плохо. Нужна операция. Пожалуйста, верни те 50 тысяч, которые ты брал. Это вопрос жизни и смерти».
Ответ пришел быстро.
