— Антон, где деньги? — без предисловий спросила Маша. Голос ее звучал чуждо, резко.
— Какие деньги, Маш? Ты о чем? Я на совещании…
— Пятьдесят тысяч, которые я просила передать маме два месяца назад. Я сейчас у нее. Она их не получала.
На том конце провода повисла тяжелая пауза. Фоновый шум офиса куда-то исчез, хлопнула дверь.
— Маш, послушай… Давай ты вернешься домой, и мы спокойно поговорим. Это не телефонный разговор.
— Нет, Антон. Это именно телефонный разговор. Где. Деньги.
Он тяжело вздохнул. В этом вздохе было раздражение человека, которого поймали на мелком, досадном проступке.
— Маш, ну пойми, у меня тогда возникли непредвиденные расходы. Машина сломалась в дороге, ремонт обошелся в копеечку. Я подумал, что твоей маме ничего срочного не нужно, она же не просила. А мне наличка была нужна позарез. Я собирался вернуть, просто закрутился, забыл… Какая разница, я переведу ей сейчас!
Маша закрыла глаза. Перед ней стояло бледное, измученное лицо матери, пустой холодильник и старый тонометр, перемотанный синей изолентой. И Антон, который «забыл», потому что ему было важнее починить свой дорогой внедорожник, чем передать лекарственные деньги пожилому человеку. Деньги, которые были не его.
— Не нужно ничего переводить, — тихо сказала Маша. — Завтра я приеду, и чтобы твоих вещей в моей квартире не было.
Она сбросила вызов, не слушая его возмущенных криков. Телефон полетел на стол. Маша закрыла лицо руками и расплакалась. Это были слезы не столько из-за денег, сколько из-за рухнувшей иллюзии. Три года она жила с человеком, строила планы, выбирала обои в детскую, не замечая, что за красивым фасадом скрывается пустота, эгоизм и равнодушие.
Мама тихонько подошла, обняла ее за плечи, прижав к себе.
— Ничего, доченька. Ничего. Главное, что ты здесь. А деньги… Бог с ними. Мы справимся.
Следующие два дня превратились в череду дел. Маша вызвала мастера для холодильника, купила маме запас всех необходимых лекарств, забила полки продуктами. Она убиралась в доме, мыла окна, стирала шторы, словно пытаясь физическим трудом вытравить из души липкое чувство предательства.
Антон оборвал ей телефон. Он писал длинные сообщения, полные раскаяния, потом переходил к обвинениям ( «Из-за каких-то копеек ты рушишь нашу семью!»), потом снова умолял о прощении. Маша заблокировала его номер. Решение было принято, и оно было твердым, как гранит. Квартира, в которой они жили, принадлежала ей (осталась от бабушки), так что выставить Антона не составляло труда — она уже договорилась с подругой, чтобы та проконтролировала его переезд до ее возвращения.
На третий день, когда Маша боролась со старой петлей на кухонном шкафчике, в дверь постучали.
На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина в рабочей куртке. В его руках был небольшой ящик с инструментами. Русые волосы, спокойные серые глаза и чуть застенчивая улыбка показались Маше смутно знакомыми.
— Здравствуйте, — сказал он густым, приятным басом. — Светлана Павловна дома? Я Илья, из соседнего переулка. Она просила крыльцо посмотреть, ступенька там прогнила.
Маша ахнула. Илюшка! Тот самый хулиганистый мальчишка, который в детстве дергал ее за косички, а потом, в старших классах, неуклюже дарил ромашки. Они не виделись лет десять.
— Илья? Вот это да! Не узнала. Проходи, пожалуйста. Мама прилегла, но я покажу, что там со ступенькой.
Илья тоже смотрел на нее с нескрываемым удивлением.
— Маша… Ты совсем не изменилась. Только… повзрослела.
Они вышли на крыльцо. Илья деловито осмотрел гнилую доску, покачал головой.
— Тут не одну ступеньку, тут весь марш менять надо. Опоры подгнили. Странно, что еще никто не провалился.
— Сколько это будет стоить? — привычно напряглась Маша. После истории с Антоном ее финансы пели романсы.
Илья внимательно посмотрел на нее.
— Материал у меня есть, от стройки остался. За работу со своих не беру. Завтра приду с утра и все сделаю.
— Так нельзя, Илья! Это же труд…
