– Архив у нас есть, – сказала она медленно. – Но доступ ограничен. Вам нужно написать официальный запрос. Могу продиктовать адрес.
– Я писала. Много лет назад. Мне отказали.
– Законодательство изменилось, – сказала она. – Сейчас взрослые усыновлённые имеют право на информацию. Если докажете, что это вы.
– У меня есть свидетельство о рождении.
– Тогда приезжайте. Или пришлите копию. Посмотрим, что есть в архиве.
Я записала адрес электронной почты. Руки тряслись, когда набирала – пальцы попадали не на те буквы.
– И ещё, – сказала Нина Андреевна. – В личных делах иногда есть фотографии. Если хотите – можем переслать скан.
– Фотографии?
– Да. Фото ребёнка при поступлении. Не у всех сохранились, но если вы были в семьдесят первом – может быть.
Фотография. Фото меня – трёхмесячной, в детском доме.– Пришлите, – попросила я. – Если есть.
***
Ответ пришёл через четыре дня.
Я открыла письмо на работе, в тихий час, когда дети спали. Руки снова дрожали. Мелькнула мысль: да что со мной такое? Пятьдесят три года – а как школьница.
Вложение загрузилось медленно – файл был большой.
Скан старого документа. Моё имя. Дата рождения. Дата поступления в детский дом: июнь 1971 года. И приписка от руки, выцветшими чернилами: «Мать отказалась в роддоме. Данные неизвестны».
Мать отказалась в роддоме.
Я знала это. Всегда знала. Но видеть написанное – другое.
Я прокрутила ниже.
И замерла.
Фотография. Чёрно-белая, с рваными краями. Младенец на руках у кого-то – руки обрезаны, видно только меня. Маленькое круглое лицо, зажмуренные глаза.
И чепчик.
Жёлтый чепчик – на чёрно-белом фото он выглядел светло-серым, но я откуда-то знала: жёлтый. С вышивкой на боку. С ромашкой.
«Жёлтенький такой, с ромашкой вышитой. Я сама вышивала».
Слова Антонины Сергеевны.
Я закрыла ноутбук. Вышла из группы. Дошла до туалета и стояла там, уткнувшись лбом в холодный кафель, пока не перестали дрожать ноги.
***
В субботу я снова приехала в «Берёзки».
Лариса Викторовна встретила меня у входа.
– Вы пропустили две недели. Антонина Сергеевна спрашивала.
– Спрашивала?
– В понедельник. Был хороший день. Она спрашивала: «Где Зина? Зина не приходит?» Я сказала – заболела. Не знала, что ещё сказать.
Я кивнула.
– Как она сейчас?
– Сегодня хуже. Но попробуйте. Может, вас узнает.
Я пошла по коридору. В руке – распечатка. Фото в жёлтом чепчике.
***
Антонина Сергеевна сидела в кресле у окна. Клавдия Петровна ушла на процедуры – комната была пустой.
– Здравствуйте, – сказала я.
Она посмотрела на меня. Взгляд мутный, далёкий.
– А, это вы, – сказала она. – Та женщина. Которая читает.Не узнала.
Я села рядом. Помолчала.
– Антонина Сергеевна, – сказала я. – Вы рассказывали мне про дочку. Про Зиночку. Помните?
Она нахмурилась.
– Дочка? – переспросила она. – Какая дочка?
– Вы говорили: отдали её в роддоме. Пятьдесят три года назад.
Она молчала долго. Пальцы перебирали край пледа. Потом сказала:
– Не помню.
Сердце сжалось.
Я достала фото. Положила ей на колени.
– Посмотрите, – попросила я. – Это из детского дома. Фотография ребёнка. Девочки. Трёх месяцев. В жёлтом чепчике с ромашкой.
Она взяла фото. Поднесла к глазам. Руки тряслись.
И вдруг замерла.
Молчала долго – минуту, две. Я не дышала.
Потом подняла голову.
Взгляд изменился. Стал другим. Ясным.
– Это ты, – сказала она. – Зиночка. Это ты на фото.
Я не смогла ответить. Горло перехватило.
– Я вышивала этот чепчик, – сказала она. – Ромашку. Жёлтыми нитками. Единственное, что у меня было – нитки с фабрики. Я хотела, чтобы у неё было что-то от меня. Когда её заберут.
Она смотрела на меня – и видела. По-настоящему видела.
– Покажи руку, – сказала она.
Я протянула левую руку. Она взяла её – пальцы холодные, сухие – и повернула запястьем вверх.
Родинка на левом запястье. Маленькая, тёмная. Та самая, которую я видела всю жизнь.
– Я помню, – прошептала она. – У неё была родинка. Тут. Когда я её держала. Единственный раз держала – полчаса. Потом забрали.
У меня потекли слёзы.
