Она опять назвала меня дочерью.
Антонина Сергеевна сидела у окна, перебирала край пледа тонкими пальцами и смотрела куда-то мимо меня – в стену, в прошлое, в никуда.
– Доченька моя пришла, – сказала она и улыбнулась. – Я тебя ждала.
Мне было пятьдесят три года. Я работала воспитателем в детском саду «Ромашка». Год назад, после того как похоронила маму – не родную маму, приёмную, единственную, которую знала, – я стала волонтёром в доме престарелых «Берёзки». Приходила по субботам. Читала вслух тем, кто уже не видел буквы. Слушала тех, кого больше никто не хотел слушать.
Антонина Сергеевна была одной из них.
– Я не ваша дочь, – мягко сказала я. – Меня зовут Зина. Зинаида Павловна. Помните? Я читала вам на прошлой неделе.
Она посмотрела на меня – глаза светло-серые, почти прозрачные, как будто выцвели от слёз или от возраста – и покачала головой.– Зина, – повторила она задумчиво. – Да. Зиночка.
И отвернулась к окну.
Я привыкла. Деменция забирает недавнее, оставляя обрывки прошлого. Лариса Викторовна, старшая медсестра, предупреждала меня ещё в первый день: Антонина Сергеевна путает. Она всех молодых женщин называет дочерью. Не принимайте близко к сердцу.
Я и не принимала.
Тогда.В комнате пахло ландышами – кто-то принёс из сада, поставил в банку на подоконник. Тоню – так её звала соседка, бойкая семидесятилетняя Клавдия Петровна – сидела на своей кровати и вязала бесконечный шарф.
– Опять про дочку? – спросила она, не поднимая глаз от спиц. – Каждый божий день. Дочка, дочка. А дочки-то нет. Нету никого. Одна как перст.
– Клавдия Петровна, – мягко сказала я.
– А что? Правду говорю. Два года тут. Ни разу никто не пришёл.
Я посмотрела на тумбочку Антонины Сергеевны. Фотография в рамке – маленькая, чёрно-белая, выцветшая. Младенец в чём-то светлом. Я видела это фото каждую субботу, но никогда не спрашивала.
Сегодня спросила.
– Антонина Сергеевна, а кто на фотографии?
Она повернулась. Взгляд был другой – не затуманенный, не потерянный. Ясный.
– Это дочка моя, – сказала она. – Зиночка.
Я замерла.
– Как вы сказали?
– Зиночка. Зинаида. Я её так назвала. Красивое имя. В честь тётки.
Сердце ударило неровно. Я одёрнула себя: совпадение. Зинаида – обычное имя для тех лет.
– А где она сейчас? – спросила я.
Антонина Сергеевна отвернулась к окну. Пальцы снова начали перебирать край пледа.
– Не знаю, – прошептала она. – Отдала. В роддоме отдала. Пятьдесят три года назад.
Я перестала дышать.
Пятьдесят три года.
Мне было пятьдесят три года.
Совпадение. Просто совпадение.Мне было семь, когда мама – не родная мама, Анна Ивановна Громова, та, что научила меня читать, заплетала мне косы, плакала, когда я болела – сказала правду.
– Зинуля, ты наша доченька. Самая любимая. Но родила тебя другая женщина. Мы тебя взяли из детского дома, когда тебе было три месяца. Ты это должна знать.Я не плакала. Я сказала «хорошо, мам» и пошла играть.
Но ночью лежала без сна и думала: почему она меня отдала? Та, другая?
Потом я искала. Много лет искала. После школы пошла в тот детский дом – он ещё работал тогда, на окраине города. Просила показать документы. Мне отказали: архив закрыт, нужны основания.
Какие основания? Я хочу знать, кто меня родил. Разве этого мало?
Оказалось – мало.
Я запрашивала через собес, писала письма. Ответы приходили одинаковые: данные о биологических родителях не подлежат разглашению. Или: информация не сохранилась.
К сорока годам я сдалась.
Приёмные родители умерли – папа в шестнадцатом, мама в девятнадцатом. Я осталась одна в их квартире, в хрущёвке на пятом этаже без лифта, где до сих пор пахло маминым духами из комода. Пахло домом. Пахло детством.
Той, другой, я так и не нашла.
И вот она сама нашла меня?
Нет. Это деменция. Просто деменцияЯ пришла в следующую субботу. Антонина Сергеевна меня не узнала.
– А вы кто? – спросила она настороженно. – Что вам нужно?
– Я Зина. Зинаида Павловна. Волонтёр. Приходила на прошлой неделе.
– Не помню, – сказала она и отвернулась.
