В обеденный перерыв она рысцой бежала домой. Трогательный маршрут: пекарня — аптека — дом. Иногда вместо обеда успевала только глотнуть чаю. Вечером — снова домой, ужин, уколы, гигиена, уборка. И так каждый день. Без выходных, без передышки, без права на усталость.
Олег самоустранился с поразительной лёгкостью.
— Я денег приношу, — говорил он, когда Светлана, валясь с ног, пыталась поговорить. — Я на работе устаю так, что мне не до этого. Ты, Света, хорошо справляешься. Ты крепкая.
«Крепкая». Это слово стало ненавистным. Оно оправдывало всё: его равнодушие, бесконечные требования свекрови, её собственную измождённость. «Крепкая» означало, что она может тащить этот воз одна, что её силы не имеют границ, что она не имеет права сломаться.
Зинаида Петровна, прикованная к кровати, с каждым днём становилась требовательнее. Суп слишком солёный. Компот слишком кислый. Телевизор слишком громко работает. Слишком яркий свет, слишком тихо, слишком жарко, слишком холодно. Она наслаждалась своей властью, данной ей обстоятельствами и сыновним бессилием.
— Светочка, подойди сюда! У меня одеяло сползло.
— Иду, Зинаида Петровна.
— И чай мне сделай свежий. Этот остыл.
— Сейчас.
— И телефон принеси, надо Максиму позвонить, узнать, как у них дела.
Разговор с племянником был отдельным ритуалом. Голос свекрови менялся, становился сладким, медовым, проникновенным. Она говорила с ним так, как никогда не говорила с сыном и уж тем более с невесткой.
Светлана слушала эти разговоры, стоя на кухне с тряпкой в руках, и внутри что-то медленно умирало. Надежда? Любовь? Осталась только усталость — тяжёлая, вязкая, как тесто, которое она месила каждое утро.
Прошло полгода. Потом год. Надежды, что свекровь «встанет на ноги», таяли. Врач только разводил руками: возраст, сложный перелом, нужно время. Много времени. Возможно, навсегда.
Светлана превратилась в тень. Синяки под глазами стали постоянными, руки от непрерывной работы и стресса дрожали мелкой дрожью. Она перестала смотреться в зеркало — боялась увидеть там чужую женщину с потухшим взглядом. Она молчала. Терпела. Ради чего? Ради Олега. Ради призрачной надежды на собственную квартиру. Ради мысли, что если она выдержит, то, может, наконец станет своей в этой семье.
Всё рухнуло в обычный вторник.
Светлана вышла в магазин за кефиром. На полпути вспомнила, что забыла кошелёк. Пришлось возвращаться. Она открыла дверь своим ключом, разулась в прихожей и тут услышала голоса. Из комнаты свекрови доносился разговор. Звонкий, бодрый, полный торжества — таким голосом Зинаида Петровна говорила только с Максимом.
Светлана замерла. Сердце забилось где-то в горле.
— Максимушка, ты не волнуйся, — щебетала свекровь. — Потерпи ещё немного. Я тут извожу эту дуру, она всё стерпит ради Олега. Думает, квартиру зарабатывает. Наивная! Как же, дождётся! Терпения ей не занимать, как ломовой лошади. А ты пока бери семью и заезжайте в мою квартиру, живите там. Я ключи уже отдала. А наша договорённость в силе: как только мне лучше станет, переоформлю на тебя. Я тут всё держу под контролем. Они меня и дальше будут обслуживать, останутся у них, куда они денутся.
Светлана не помнила, как вышла на лестничную клетку. Она стояла, прислонившись к холодному бетону, и в ушах гудело. Не от обиды — обида была мелким, уже пережитым чувством. Нет. Это было холодное, всепоглощающее осознание. Год её жизни. Её здоровье, её силы, её нервы — всё это обменяли на лживую надежду. Её доброту и терпение приняли за слабость и использовали как инструмент.
И самое страшное — Олег. Он не мог не знать. Он не мог не догадываться. Он просто предпочёл не замечать, прикрываясь деньгами и удобной ролью сына, которому ничего не нужно делать.
Она спустилась вниз, купила кефир. Вернулась в квартиру. Вошла в комнату к свекрови. Та, увидев её, снова надела маску страдальца, скривила губы.
— Ох, наконец-то. Я тут с голоду чуть не помираю.
