Это прозвучало неожиданно. Я не нашлась что ответить.
Михаил Кораблёв прилетел через пять дней.
Я увидела его в дверях — высокого, седоватого мужчину лет шестидесяти с небольшим, с чемоданом и с таким выражением лица, как будто он шёл на что-то очень трудное и знал об этом.
— Здравствуйте, — сказал он мне по-русски с едва заметным акцентом. — Вы Марина?
— Да.
— Антон сказал, что это вы... — Он замолчал. — Спасибо.
— Она ждёт вас, — сказала я. — Второй этаж, первая дверь налево.
Он пошёл вверх по лестнице. Медленно, держась за перила.
Антон стоял у окна в гостиной, смотрел в сад. Я остановилась в дверях.
— Всё нормально? — спросила я.
— Не знаю, — сказал он.
— Вы правильно сделали.
— Посмотрим.
Мы ждали — каждый по-своему. Антон так и стоял у окна. Я перебирала книги на полке, не читая названий. Прошёл час. Потом ещё полчаса.
Когда Михаил спустился, глаза у него были красными. Но лицо — другим. Как будто что-то тяжёлое стало чуть легче.
— Она хочет есть, — сказал он. — Просит грибной суп.
— Я приготовлю, — сказала я.
Михаил посмотрел на Антона. Антон посмотрел на Михаила. Между ними было двадцать лет тишины — я это почти физически ощущала. Но они смотрели, и это уже было что-то.
— Можно мне остаться? — спросил Михаил. — Пока...
— Да, — сказал Антон коротко. — Комната на первом этаже свободна.
Следующие три недели дом изменился.
Не внешне — те же серые стены, те же ели за окном, тот же скрипящий паркет. Но внутри что-то сдвинулось. Михаил и Нина Борисовна разговаривали часами — о том, о чём молчали двадцать лет. Я иногда слышала обрывки: смех, иногда плач, иногда долгие тихие паузы, в которых, наверное, помещалось больше, чем в словах.
Михаил оказался человеком неожиданным — тихим, наблюдательным, с тонким юмором, который проявлялся в самых неожиданных местах. Он помогал мне с Ниной Борисовной — не как сиделка, а как сын: переставлял подушки так, как она любила, читал ей по-французски, приносил из сада последние осенние цветы.
С Антоном они разговаривали мало. Но уже без той ледяной вежливости первых дней.
Однажды вечером я вышла в сад и обнаружила там обоих — они сидели на скамейке под елью и молчали. Просто молчали рядом. Я тихо вернулась в дом.
— Марина, — позвала меня Нина Борисовна однажды вечером — в тот особый час, когда уже темно, но ещё не совсем ночь.
Я зашла, поправила одеяло, села рядом.
— Расскажите мне про мужа, — сказала она.
— Зачем?
— Вы про меня много знаете. Хочу знать про вас.
Я помолчала.
— Особо нечего рассказывать. Познакомились молодыми, поженились. Казалось — правильный человек.
— А оказалось?
— А оказалось — просто привычный. Это не одно и то же.
— Нет, — согласилась она. — Совсем не одно и то же.
— Двенадцать лет я жила в чужой квартире и думала, что это мой дом. А потом он поменял замки — и я поняла, что никогда это домом не было.
— Больно?
— Уже нет. Удивительно — но нет.
Она взяла мою руку своей — лёгкой, как птица.
— Вы молодец, — сказала она.
— Ничего молодецкого. Просто деваться было некуда.
— Это и есть молодец, — сказала она. — Когда некуда деваться, но не ломаешься.
Мы помолчали.
— Антон смотрит на вас, — сказала она вдруг.
— Нина Борисовна...
— Я не слепая ещё. — В её голосе была улыбка. — И не говорите, что не замечали.
Я промолчала.
