— У меня есть сын, — сказала Нина Борисовна. — Старший. Его зовут Михаил. Двадцать лет назад он уехал во Францию и не вернулся. Есть — была — и дочь. Младшая, от Валерия. Она умерла десять лет назад. Антон — её сын.
— Поссорились? — спросила я про Михаила.
— Его отец — мой первый муж — поставил условие: либо Франция, либо семья. Мы с Валерой — это дед Антона — уже несколько лет были вместе, и Михаил... он считал меня предательницей.
— А вы считали себя предательницей?
Она посмотрела на меня с каким-то удивлением — как будто не ожидала такого вопроса.
— Иногда, — сказала она тихо. — В плохие ночи.
— Антон знает, что вы хотите его видеть?
— Антон знает. И делает вид, что звонит ему и передаёт мои слова. А на самом деле... — Она замолчала.
— Он звонит ему, — сказала я.
Нина Борисовна подняла взгляд.
— Я слышала разговор, — повторила я. — Антон говорил по-французски. Он сказал, что вы спрашиваете о Михаиле каждый день. Что Михаил хочет приехать.
Тишина стала другой — не тяжёлой, а натянутой, как струна перед тем, как зазвучать.
— Хочет приехать, — повторила Нина Борисовна.
— Да.
— А Антон...
— Антон говорил, что это плохая идея.
Она закрыла глаза. Долго молчала. Я не торопила.
— Почему вы мне рассказываете? — спросила она наконец.
— Потому что вы сказали, что не терпите вранья.
Разговор с Антоном состоялся вечером того же дня. Он приехал — не в плановый день, а внезапно, что само по себе было странным. Я предположила, что Нина Борисовна ему позвонила.
Он нашёл меня на кухне.
— Вы рассказали ей о разговоре.
Это тоже не было вопросом.
— Да, — сказала я.
— Вы понимаете, что превысили свои полномочия?
— Возможно.
— Возможно? — Он сел на табурет напротив и посмотрел на меня так, как смотрят на задачу, которую не могут решить. — Вас наняли ухаживать за пожилым человеком, а не вмешиваться в семейные дела.
— Да, наняли заботиться о бабушке, а не лгать ей.
Тишина.
— Вы слишком много на себя берёте, — сказал он.
— Согласна. Но она умирает. И хочет видеть сына.
— Вы не знаете ситуацию.
— Знаю достаточно.
— Что вы знаете? — В его голосе впервые появилось что-то живое — не злость, а что-то острее. — Михаил не был здесь двадцать лет. Он не приезжал, когда умер дед. Не приезжал, когда бабушка попала в больницу три года назад. Он живёт своей жизнью в Париже и иногда вспоминает, что где-то есть мать.
— Он хочет приехать.
— Сейчас хочет. Когда уже поздно что-то изменить.
— Это его право — приехать и проститься.
— А её право — не видеть человека, который причинил ей столько боли.
— Это она решает, — сказала я. — Не вы.
Он встал. Прошёлся по кухне — раз, другой. Остановился у окна.
— Она слабая, — сказал он тихо. — Если он приедет и снова что-то... если они поссорятся, если он скажет что-то не то...
— Антон Валерьевич, — сказала я осторожно. — Она слабее, чем вы думаете. Времени может быть меньше, чем два месяца. И если Михаил не приедет, а она умрёт — как вы будете с этим жить?
Он не ответил.
— И как он будет с этим жить?
Долгая пауза.
— Она сама хочет его видеть?
— Спросите её.
Не знаю, что произошло между ними в тот вечер — я не подслушивала специально, хотя стены в старых домах тонкие. Слышала голоса: тихий, прерывистый голос Нины Борисовны и короткие ответы Антона. Потом тишина. Потом звук, который я не сразу опознала — и только через несколько секунд поняла, что это плач. Мужской, сдержанный, почти беззвучный.
Я пошла на кухню и сделала чай.
Антон спустился через час. Сел за стол напротив меня. Я без слов придвинула ему чашку.
— Я позвоню ему завтра, — сказал он.
— Хорошо.
— Вы правы. — Он произнёс это без выражения, как факт. — Это не моё решение.
— Вы любите её, — сказала я. — Поэтому и защищаете. Это понятно.
Он посмотрел на меня — и впервые в его взгляде не было оценки.
— Почему вы вообще пошли в сиделки? — спросил он.
— Муж поменял замки. Нужно было жильё.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
Что-то в его лице изменилось — почти неуловимо.
— Значит, нам повезло с вашим разводом, — сказал он.
