— Это молодая. Присядьте, не маячьте.
Я села на стул у кровати.
— Как вас зовут?
— Марина.
— Марина. — Она попробовала имя на вкус. — Замужем?
— В процессе развода.
— Дети?
— Нет.
— Почему?
Я моргнула. Вопрос был неожиданным.
— Не получилось.
— Не получилось или не захотели?
— Нина Борисовна, — сказал Антон предупреждающе от двери.
— Помолчи, Антоша. — Она не отвела от меня взгляд. — Отвечайте.
— Сначала не получалось, — сказала я. — Потом поняла, что не хочу от него.
— От мужа?
— Да.
— Значит, правильно разводитесь. — Она откинулась на подушки. — Я возьму вас. Только учтите: я не терплю вранья, не терплю нытья и не терплю людей, которые ходят на цыпочках. Если что-то не так — говорите прямо.
— Хорошо, — сказала я.
— И ещё. — Она закрыла глаза. — Я сплю плохо, поэтому по ночам иногда хожу. Не пугайтесь.
Первые три дня прошли спокойно. Я привыкала к дому, к его распорядку, к Нине Борисовне. Она действительно была требовательной — чай определённой температуры, книги в строгом порядке, окно открывать ровно на ширину ладони. Но при этом она была интересной. Она читала по четыре часа в день — русские, французские, английские книги. Иногда вслух, сама себе. Иногда просила меня читать ей.
— У вас хорошая дикция, — сказала она на третий день, когда я дочитала очередную главу Мопассана. — Вы учились?
— Педагогический. Русский язык и литература.
— Почему не работаете по специальности?
— Работала. Двенадцать лет. А потом школу закрыли на реорганизацию, и я пошла в офис — переводить документы.
— С французского?
— В основном.
Она посмотрела на меня иначе — внимательнее.
— Вы знаете французский?
— Читаю и перевожу хорошо. Разговорный хуже, но понимаю.
Она помолчала.
— Это хорошо знать, — сказала она наконец. И больше к этой теме не возвращалась.
На четвёртый день приехал Антон.
Он появлялся редко — раза два в неделю, ненадолго. Заходил к бабушке, сидел минут двадцать, разговаривал мало. Нина Борисовна при нём менялась — становилась чуть напряжённее, хотя я не сразу это заметила.
В тот день я принесла чай и застала их в разговоре.
— Антоша, я прошу тебя, — говорила Нина Борисовна. — Позвони ему. Хотя бы скажи, что я...
— Мы уже обсуждали это, — перебил Антон. — Нет.
— Он имеет право знать.
— Он давно сделал свой выбор.
— Двадцать лет назад. Люди меняются.
— Я сказал — нет.
Я тихо поставила поднос на столик у двери и вышла. Не моё дело. Семейные разногласия — они везде одинаковые, только декорации меняются.
Но вечером, проходя мимо кабинета на первом этаже, я услышала голос Антона — и поняла, что он говорит по телефону. По-французски.
Я не остановилась намеренно. Просто замедлила шаг.
— ...elle ne va pas bien du tout. Le médecin dit deux mois, peut-être moins...
«Она совсем плохо. Врач говорит два месяца, может, меньше».
— ...je sais que tu veux venir, mais ce n'est pas une bonne idée...
«Я знаю, что ты хочешь приехать, но это плохая идея».
— ...elle demande après toi, oui. Chaque jour...
«Она спрашивает о тебе, да. Каждый день».
Я дошла до конца коридора и остановилась там, прислонившись к стене. Сердце стучало неожиданно громко.
Она спрашивает о тебе каждый день. Он говорил это тому, кому, по его же словам, звонить не собирался.
— Нина Борисовна, — сказала я утром, пока расчёсывала ей волосы — она любила это, говорила, что помогает думать, — скажите, у вас есть ещё дети, кроме родителей Антона?
Руки её чуть напряглись под одеялом.
— С чего вы взяли?
— Просто спрашиваю.
— Просто спрашиваете, — повторила она медленно. — Вы что-то слышали?
Я встретила её взгляд в зеркале напротив.
— Я понимаю по-французски.
Долгая тишина. За окном ветер гнал по небу рваные тучи.
— Значит, слышали, — сказала она наконец. Не вопрос — утверждение.
— Кое-что. Не намеренно.
— Садитесь, Марина.
Я положила расчёску и села на край кровати.
