Оставшись без крыши над головой после развода, я нанялась сиделкой к угасающей вдове. А услышав странный разговор на французском...
Объявление я нашла случайно — листала сайт в три часа ночи, сидя на чемодане в коридоре квартиры, которая перестала быть моей ровно в полночь. Андрей сменил замки. Не предупредил, не позвонил — просто сменил, и всё. Я обнаружила это, когда вернулась с работы с двумя пакетами продуктов и ключ не вошёл в замочную скважину.
Соседка тётя Люба открыла дверь на мой стук, посмотрела на меня поверх очков и молча подала стакан воды.
— Он с утра возился там, — сказала она. — Я слышала дрель.
Больше мне объяснять ничего не требовалось.
Двенадцать лет. Двенадцать лет я считала эту квартиру своей, хотя она была записана на Андрея ещё до нашей свадьбы. Двенадцать лет я мыла эти полы, клеила эти обои, выбирала эти шторы. А потом в сорок один год оказалась в коридоре соседки с двумя пакетами продуктов и без угла.
Тётя Люба постелила мне на диване. Я не спала. Листала телефон, тыкала в объявления, не понимая, что читаю.
«Требуется сиделка для пожилой женщины. Проживание и питание предоставляются. Опыт работы желателен, но не обязателен. Главное — терпение и порядочность».
Я перечитала трижды. Проживание предоставляется. Вот и всё, что мне сейчас было нужно — крыша над головой, хотя бы временная. Я нажала «ответить» и написала коротко: «Готова приехать на собеседование в любое время».
Ответ пришёл в семь утра.
Дом стоял на улице Розовой — название не соответствовало действительности совершенно. Никаких роз. Двухэтажный особняк из серого кирпича, окружённый высоким забором с коваными воротами, тёмные ели вдоль периметра. Я нажала на кнопку домофона и стала ждать.
— Кто? — голос в домофоне был мужской, молодой и недовольный.
— Марина Сергеевна Власова. По объявлению о сиделке.
Пауза. Потом щелчок — ворота открылись.
Меня встретил мужчина лет тридцати пяти. Высокий, темноволосый, с такими резкими чертами лица, что казалось — его лепили второпях, не успели сгладить углы. Он смотрел на меня оценивающе, как смотрят на предмет мебели, прикидывая, впишется ли в интерьер.
— Антон Валерьевич Кораблёв, — представился он, не протягивая руки. — Я внук Нины Борисовны. Мать умерла, когда мне было семь — с тех пор она меня растила. Войдите.
Внутри было холодно — не в смысле температуры, а в смысле ощущения. Высокие потолки, паркет, который явно помнил другие времена, картины в тяжёлых рамах. Всё дорогое, всё старое, всё немного запущенное.
— Бабушке восемьдесят три года, — говорил Антон, пока мы шли по коридору. — Рак поджелудочной железы, четвёртая стадия. Врачи дают от двух до четырёх месяцев. Она не в курсе диагноза — прошу это учесть.
— Она не знает, что умирает?
Он остановился и посмотрел на меня.
— Она знает, что тяжело больна. Подробностей мы ей не сообщали.
— Понимаю, — сказала я, хотя не была уверена, что понимаю правильно.
— Она капризна, — продолжил он, снова двигаясь вперёд. — Требовательна. Привыкла к определённому порядку вещей. Предыдущие две сиделки уволились через неделю.
— Почему?
— Одна сказала, что бабушка слишком много разговаривает. Другая — что слишком мало.
Я почти улыбнулась.
— А вы сами с ней много общаетесь?
Он снова остановился. На этот раз смотрел дольше.
— Я занятой человек, — сказал он наконец. — Поэтому и нужна сиделка.
Нина Борисовна лежала в комнате на втором этаже — светлой, несмотря на осень за окном. Большая кровать с деревянными спинками, стопки книг на тумбочке, фотографии в рамках на стене. Женщина, которая в них смотрела на меня с разных десятилетий, была красивой — той особенной красотой, которая не уходит с годами, а только уплотняется, становится точнее.
Нынешняя Нина Борисовна была маленькой и прозрачной, как осенний лист. Но глаза — тёмные, живые, насмешливые — оставались глазами той женщины с фотографий.
— Ещё одна, — сказала она, оглядывая меня с той же бесцеремонностью, что и внук, только без его угрюмости. — Молодая.
— Сорок один год, — сказала я.
