Женские истории
MAX ·
— Как не хочется? Двадцать восемь лет, две работы, ипотека — и «Ирина, сорок шесть, квартира от бабушки»! Я бы пошла и всё ей высказала. И ему.
— А что я ей выскажу? — Люда пожала плечами. — «Верните мужа, я его двадцать восемь лет отглаживала»? Она мне ещё спасибо скажет за подготовленного мужчину. Он теперь умеет посуду за собой ставить. Иногда.
Галина поперхнулась кофе.
— Ты шутишь, — сказала она, отдышавшись, — а мне за тебя страшно. Ты, Люд, когда молчишь, самая опасная. У тебя в глазах будто счётчик щёлкает.
— Щёлкает, — согласилась Люда. — Давно.
— И на чём остановился?
— На нуле.
В субботу утром она жарила сырники. Он любил с изюмом, обязательно со сметаной и обязательно поджаристые.
Люда переворачивала их лопаткой и вдруг поняла, что не чувствует ничего. Ни злости, ни ревности, ни унижения. Даже жалости к себе, а уж её за эти месяцы накопилось прилично.
Внутри что-то тихо отошло. Именно отошло, как обои от стены, когда клей высох. Ни хлопка, ни треска. Просто вчера ещё держалось, а сегодня нет.
Она выключила газ, сложила сырники на тарелку, села напротив мужа и стала смотреть, как он ест.
— Чего смотришь? — спросил Сергей с набитым ртом.
— Смотрю. Доедай.
Разговор случился вечером. Без крика. Люда потом сама удивлялась, до чего ровно у неё звучал голос: сто раз прокручивала в голове, как будет швырять тарелки, а вышло — сидела на кухне и крутила в руках чайную ложку.
— Серёж, я всё знаю. Ирина, Сокол, квартира от бабушки. Твоя мама рассказала.
Он положил телефон экраном вниз — точно так же, как она когда-то.
— Мать совсем из ума выжила.
— Она в своём уме. А ты сейчас будешь минут пять придумывать, и это будет унизительно для нас обоих. Давай не будем.
Сергей молчал.
— Я не про Ирину хочу поговорить, — сказала Люда. — Ирина мне неинтересна, честное слово. Я хочу тебе одну вещь сказать. Я её лет пять складываю.
— Ну говори.
— Я двадцать восемь лет заклеиваю одну и ту же трещину. Это не про стену. Стена так, к слову пришлась.
— Люд, ты чего…
— Не перебивай, я собьюсь, — она отложила ложку. — Когда мы приехали, я работала на двух работах и Артёма забирала из сада последней, каждый день последней, воспитательница смотрела на меня как на кукушку. Я двенадцать лет не покупала себе зимнюю обувь дороже трёх тысяч. Я маму похоронила и на девять дней вышла в смену, потому что заказ горел. И это ничего, Серёж, я не жалуюсь, все так живут.
— Так а претензии какие?
— Никаких. Просто я всё это время думала, что мы вдвоём тащим. А сейчас смотрю назад и вижу: я тащила, а ты рядом шёл и рассказывал, как мы Москву зубами взяли.
— Здрасьте! — он отодвинулся вместе со стулом. — А кто деньги в дом носил? Я, между прочим, на стройке спину сорвал!
— Носил. И спину сорвал. И руки у тебя золотые, я всегда это говорила и сейчас говорю, — кивнула Люда. — Только квартиру нашу ты делал четыре дня. Между объектами. Чужим людям — сетка, грунт, три слоя, «Ирина Валерьевна, тут надо по технологии». А нам — «а, ерунда, зашпаклюем и обои сверху».
Сергей открыл рот и закрыл.
— И вся наша жизнь такая. Сверху красиво, гости ахают. А внутри держаться нечему. И знаешь, что самое смешное? Я это давно поняла. Просто думала: ну, ещё разок подклею, авось до пенсии достоит.
— И что теперь? — глухо спросил он.
— Ничего. Я устала клеить.
Он встал, прошёлся по кухне, взялся за спинку стула, будто хотел им куда-то стукнуть, но не стукнул.
— Значит, разводимся, — сказал он тем тоном, каким говорят «ну и стой тут одна»: уверенный, что сейчас она заплачет и всё вернётся в колею.
— Хорошо.
Он растерялся.
— Что «хорошо»?
— Разводимся. Я уже посмотрела. Детей несовершеннолетних нет, значит через ЗАГС. Заявление можно подать на Госуслугах, подписать обоим. Пошлина пять тысяч с каждого. Через месяц приходим и получаем свидетельство.
— Ты… ты что, готовилась?!
— Я не готовилась, Серёж. Я просто перестала клеить.
