Женские истории
MAX ·
Сходил он два раза. На первом занятии стоял у стены с лицом человека, которого привели сдавать кровь. На втором потянул спину, когда его попросили раскрыть корпус и почувствовать партнёршу.
— Всё, — сказал он в машине. — Пусть там без меня раскрываются. Мне работать надо.
Люда ходила потом одна. Ей, между прочим, понравилось.
Спальню всё-таки начали. В июне. Люда выбрала обои под покраску — плотные, взяла на распродаже и радовалась как девочка. Купила валики, ванночку, малярный скотч. Заранее сварила борщ на два дня, чтобы не отвлекаться.
— Серёж, ты сетку возьми, — сказала она. — В магазине сказали, под трещину обязательно сетка нужна. И грунтовка.
— Люд, — Сергей посмотрел на неё как на ребёнка, который объясняет хирургу, где печень. — Я двадцать лет этим занимаюсь. Я знаю, что нужно.
Он приехал в субботу в семь вечера. Уставший, злой, пахнущий чужой квартирой и стройной пылью.
— Быстро делаем, — сказал он, доставая шпатель. — У меня завтра в девять мужики на объекте.
— Так завтра воскресенье.
— И что?
Трещину он замазал за двенадцать минут. Люда засекла, сама не понимая зачем. Ни сетки, ни грунта — просто прошёлся шпаклёвкой и разровнял.
— Пусть до завтра встанет, вечером поклеим, — сказал он, вытирая руки о старую футболку.
В воскресенье он вернулся в десятом часу, ободрал старые обои, наклеил новые прямо на подсохшее пятно и отошёл к двери.
— Готово. Красота. Хоть в журнал.
— А держаться будет?
— Люд, ну что ты меня учишь? — он уже мыл шпатель под краном. — Всё будет держаться.
Трещина проступила через тридцать четыре дня. Люда знала точно — она отмечала. Тонкая белая ниточка сквозь свежую краску, от угла окна вниз, ровно там, где была.
Она смотрела на неё долго. И почему-то было не обидно, а очень понятно.
Свекровь позвонила в среду вечером.
Валентина Петровна жила в Саратове, в панельке на Астраханской, и Люду не любила все двадцать восемь лет. Стабильно, ровно, без всплесков. «Не той породы», «серая какая-то», «это ты его в Москву утащила, он бы тут при деле был».
— Люда, ты сидишь? — начала она без «здравствуй».
— Стою вообще-то. А что случилось?
— Ты сядь.
Люда села на табуретку в коридоре.
— Он у меня был на майских, — сказала Валентина Петровна. — Серёжка. Не один.
В трубке помолчали. Где-то далеко, в Саратове, тикали часы, которые Люда помнила ещё с девяносто восьмого года.
— Ирина. Сорок шесть лет, разведённая. Он ей квартиру ремонтировал где-то у вас там, на Соколе, что ли. Квартира ей от бабушки досталась. Он мне её как коллегу представил. Я, Люда, сначала поверила. А потом смотрю: она у меня в холодильнике сама шарит.
— Ясно.
— Я всё лето молчала. Думала — перебесится, ну какая ему Ирина в пятьдесят четыре. А он мне вчера звонит и говорит… — Валентина Петровна вдруг заторопилась, будто боялась не успеть. — «Мам, я, наверное, разводиться буду. Квартиру продадим, разъедемся, мне надоело». А я ему: «А Люда куда?» А он: «Люда взрослая женщина, у неё работа». Взрослая женщина!
— Ясно, — повторила Люда.
— Что ты заладила! Ты чего такая спокойная-то?
Люда и сама не знала. Внутри стояла тишина, как в ателье в понедельник до открытия.
— Я тебе ещё скажу, — голос у свекрови сел. — Я тебя двадцать восемь лет пилила. И не такая ты, и не сякая. А выходит, ты одна во всей этой истории порядочная. Прости меня, старую дуру. Больше ничего не скажу.
И положила трубку.
Люда сидела на табуретке ещё минут двадцать. Смотрела на вешалку, на его куртку, на свои тапки. Ждала, когда станет больно.
Не стало.
На следующий день она рассказала Галине. В обед, в подсобке, между двумя чашками растворимого кофе.
— Так, — Галина отложила бутерброд. — Значит, свекровь. Которая тебе на серебряной свадьбе сказала, что ты неплохо сохранилась для деревенской.
— Она самая.
— И она у тебя прощения попросила? Люд, это мир перевернулся. Слушай, а ты чего такая никакая? Ты хоть в подушку покричи, я разрешаю.
— Да не хочется, Галь.
