Женские истории
MAX ·
Она достала из ящика стола папку. Внутри лежали распечатки банковских переводов, копия договора аренды и заявление, которое ей помогла составить знакомая юристка.
— Я подаю на развод, Ром.
Он уставился на бумагу так, будто она швырнула в него нож.
— Из-за денег?
— Нет. Из-за выбора. Ты его сделал.
Он резко встал.
— Ты просто бессердечная. Мать для тебя чужой человек, вот и всё.
— Да. Чужой. И именно поэтому я не обязана кормить её прихоти ценой своей жизни.
Он ещё кричал. Говорил, что она разрушает семью, что нормальные жёны себя так не ведут, что у неё нет уважения к старшим. Но в его крике уже слышалась не сила, а паника. Потому что впервые не сработала привычная схема, где он давит, обижается и получает своё.
Развод оформили быстро. Детей у них не было, имущество делить особо тоже. Был только неприятный хвост из долгов, которые Виктория ещё несколько месяцев закрывала сама — ту самую коммуналку, аренду, кредитку. Роман к тому времени жил у матери. Поначалу он всем рассказывал, что ушёл сам, не желая терпеть истерики молодой жены. Галина Павловна утешала его, кормила котлетами, гладила рубашки и говорила, что «слава богу, сынок вовремя понял, с кем связался». Наверное, какое-то время ему даже нравилось. Не нужно было ни думать, ни оправдываться: там его снова сделали мальчиком, который всегда прав просто потому, что он сын.
Но долго это не продлилось.
У Галины Павловны деньги исчезали так же быстро, как и у молодых. Новый телевизор купили. Проводку на даче поменяли. Потом понадобилась новая теплица. Потом шторы. Потом давление скакнуло, и срочно понадобился платный невролог. Потом выяснилось, что соседка едет в дорогой пансионат, и Галине Павловне тоже стыдно «сидеть как нищей». Роман всё ещё отдавал ей. А взамен получал то, чего Виктория давно насмотрелась: недовольство, претензии и вечное мало.
Через три месяца после развода он позвонил Виктории пьяный.
— Ты довольна? — спросил он хрипло.
— Чем именно?
— Тем, что всё развалила.
Она молчала.
— Мама говорит, я стал нервный, — продолжал он, будто разговаривал сам с собой. — На работе тоже всё через одно место. Меня премии лишили. Потому что я опаздывал.
Виктория слушала и чувствовала странное опустошённое сожаление. Не жалость даже — именно сожаление. О том, что когда-то любила этого человека. О том, что он мог бы жить иначе, если бы однажды повзрослел.
— Ром, — спокойно сказала она, — я тебе больше ничем не могу помочь.
— Конечно, — зло усмехнулся он. — Ты же у нас сильная.
— Нет. Просто больше не дура.
Она отключилась.
К зиме Виктория выбралась. Перешла на новую работу — в более крупную компанию, где платили лучше. Сняла поменьше, но уютнее однокомнатную квартиру ближе к офису. Денег всё равно хватало не на всё, но хотя бы перестало быть страшно открывать банковское приложение. По вечерам дома было тихо. Иногда одиночество накрывало особенно остро — например, по воскресеньям, когда не нужно было никуда бежать и тишина становилась слишком заметной. Но даже в эти моменты она понимала: эта тишина честнее прежнего брака.
О Романе она узнавала случайно, через общих знакомых. То он поругался с начальством. То взял небольшой потребительский кредит, чтобы помочь матери с лечением зубов. То снова переехал к ней на дачу чинить крышу. Самое горькое было в том, что счастливее он не становился. Чем больше старался быть идеальным сыном, тем сильнее Галина Павловна привыкала считать его не взрослым человеком, а бесконечным приложением к своим потребностям. А он, потеряв жену, так и не получил взамен ни покоя, ни благодарности.
Весной Виктория встретила его у банка. Он стоял на крыльце, осунувшийся, в той же манере недовольно сжимать губы, но будто уменьшившийся весь. Увидев её, сначала дёрнулся, потом всё-таки подошёл.
— Привет.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально.
Он кивнул, засунув руки в карманы джинсов.
— Я слышал, ты квартиру сменила.
— Сменила.
— Понятно.
Повисла пауза. Виктория уже собиралась идти, когда он вдруг сказал:
