Женские истории
MAX ·
Три дня они жили как соседи по вражде. Спали раздельно, говорили отрывисто, ели кто когда. Виктория заняла у подруги пятнадцать тысяч, чтобы закрыть свет и часть аренды. Ещё десять ей перевела мать, которой Виктория соврала, что срочно понадобились новые очки. На работе она брала дополнительные часы. Возвращалась вечером выжатая, как тряпка. И при этом всё яснее понимала: если сейчас промолчит, дальше будет только хуже.
На четвёртый день она случайно увидела на общем ноутбуке открытую вкладку интернет-банка. Роман забыл выйти. Там был не только свежий перевод матери на пятьдесят тысяч. Там была история за последние месяцы. Двадцать тысяч в апреле. Пятнадцать в мае. Тридцать в июне. Девять — «на лекарства». Двенадцать — «маме на мастера». И всё это — помимо тех наличных, о которых Виктория знала лишь частично.
Она сидела перед экраном и чувствовала, как внутри холодеет. Значит, дело было не в разовом скандале. Он систематически выводил деньги из семьи, пока она экономила на себе и считала акции в магазине.
В тот же вечер Виктория не стала устраивать сцену сразу. Дождалась, пока он поужинает, пока бросит носки у дивана, как всегда, пока включит телевизор. Потом молча поставила перед ним ноутбук с открытой страницей.
— Это что?
Роман посмотрел и сразу насторожился.
— Зачем ты лазила в моих операциях?
— А это не ответ. Это что?
Он захлопнул крышку.
— То, что тебя не касается.
Вот тут Виктория поняла: всё, последние иллюзии можно выбрасывать. Человек, с которым ты делишь постель, крышу и долги, сидит перед тобой и говорит, что движение десятков тысяч рублей, влияющее на вашу жизнь, тебя не касается.
— Значит, так, — сказала она неожиданно спокойно. — Завтра я открываю отдельный счёт и забираю оттуда всё, что осталось от моих денег. С квартиры съезжать я пока не собираюсь. Но аренду, коммуналку и еду теперь оплачиваю только за себя. Свою половину вноси сам, раз ты мужчина и сам решаешь.
— Это шантаж?
— Нет. Это конец твоему удобству.
Он вскочил.
— Ты с ума сошла! Мы семья!
— Семья была там, где люди думают друг о друге. А не там, где жена должна молча кормить мужа, пока он содержит мамину дачу.
Роман уехал к Галине Павловне той же ночью. Громко хлопнул дверью, бросив напоследок, что Виктория «ещё прибежит извиняться». Она не побежала. Наоборот — впервые за долгое время в квартире стало тихо. Тяжело, пусто, тревожно, но тихо.
Следующие недели оказались самыми изматывающими в её жизни. Денег не хватало. Приходилось брать ещё подработки, отказываться от такси, считать каждую пачку крупы. Хозяйка квартиры недовольно морщилась из-за задержки, но Виктория смогла уговорить её подождать до конца месяца. По вечерам она возвращалась домой и механически убирала одну кружку, один комплект одежды, один голос из пространства своей жизни. Ей было не столько грустно, сколько больно от ясности. Оказалось, всё это время она любила не Романа такого, какой он есть, а надежду, что он когда-нибудь начнёт ставить их семью на первое место.
Роман объявился через две недели. Пришёл без предупреждения, с виноватым лицом и пакетом фруктов, словно собирался зайти к больной родственнице.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Говори.
— Я не хочу развода.
— А я не хочу жить кошельком для твоей матери.
Он раздражённо дёрнул щекой.
— Опять ты за своё.
— Нет, Рома. Всё как раз из-за этого.
Он сел за стол, на то самое место, где в день зарплаты крутил карту в пальцах.
— Мама переживает.
— Удивительно.
— Не язви. Она говорит, ты всегда её недолюбливала.
Виктория посмотрела на него устало, даже почти без злости.
— Ты сейчас пришёл спасти брак или передать мамин вердикт?
Он промолчал. А потом сказал то, после чего вся его попытка помириться превратилась в фарс:
— Если бы ты просто извинилась перед ней, всё можно было бы уладить.
Виктория медленно кивнула.
— Понятно.
— Что понятно?
— Что ты ничего не понял.
