Женские истории
MAX ·
— Объясняла! Она сказала: «Ты не понимаешь, у мужчины должна быть цель».
Мы с Соней с учёта снялись в январе, я подписала заявление сама. Юрист говорил — можно тянуть, суд, отсрочка. Не хотела я тянуть. Не хотела получить повестку от родного брата.
А в феврале, в субботу, часа в четыре, в пункт вошли двое.
Я сканировала коробки, очередь стояла на улицу — реально на улицу, потому что суббота и весь дом заказал себе всё. Соня работала на выдаче в куртке, дверь не закрывалась ни на минуту.
Подняла голову — мама и Костя.
Костя без загара, серый, небритый, в куртке не по сезону. Мама в своём пальто, которому десять лет, с сумкой на локте. Стояли сбоку, не в очередь, и мама озиралась, будто зашла в чужое учреждение.
Я всё поняла раньше, чем они сказали. По плечам поняла.
— Соня, побудь на выдаче. Мам, Костя, пойдёмте.
В подсобке стол, чайник, календарь и один стул. Я принесла второй из зала.
Костя начал бодро, как он умеет:
— Олька, короче. Тема такая. Временный кассовый разрыв. Поставщик кинул, там реально люди подвели, я всё верну, мне надо партию со склада забрать, иначе всё сгорит.
— Сколько.
— Вообще четыреста. Но хотя бы двести. На три месяца.
— Квартиру продаёте?
Пауза. Мама смотрела в пол.
— Продаём, — сказал Костя. — Покупатель есть, четыре сто пятьдесят дают. Могли бы четыре шестьсот, но надо срочно, там уже пени, там уже про торги пишут. Закроем залог, я частные долги отдам, и маме комнату взял, на ЧТЗ. Восемнадцать метров, нормальная, с ремонтом.
— Восемнадцать метров, — повторила я.
— Ну а куда деваться. — И пожал плечами. — Зато без долгов.
Я посмотрела на маму. Мама сидела на принесённом стуле, в моём пункте выдачи, с сумкой на коленях. Ей шестьдесят восемь лет.
И она сказала — тихо, но так, чтобы я точно услышала:
— Оля. Ты меня прости. Мне работа нужна.
— Что?
— Работа. — Она подняла глаза. — Пенсия двадцать три четыреста. За комнату платить, за свет, лекарства мои — одни таблетки от давления полторы тысячи, а их три вида. Я в аптеку ходила, там молодых берут. Я подумала, у тебя тут коробки… Я аккуратная, Оля. Я на заводе двадцать шесть лет в отделе сидела, я с бумагами умею, я не путаюсь. Хоть на полставки. Я быстро научусь.
В зале пищал сканер, и Соня говорила: «Проверяйте, пожалуйста, примерочная свободна».
Я молчала. Я, честно, этот момент полгода ждала — не ждала, а он мне снился. У меня даже фраза была заготовлена: «Ты же сильная, мам, ты выкрутишься». Вот эта — особенно.
И не сказалась.
— Мам. Ответь мне на один вопрос. Ты понимаешь, что ты тогда сделала?
Она сжала ремешок сумки. Костя сказал:
— Мам, ну не сейчас…
— Помолчи, — сказала мама. Ему. Впервые при мне. И повернулась ко мне: — Понимаю. Я тогда неправильно сделала.
Я вышла в зал. Мне нужна была минута, и не при них.
Вернулась и сказала:
— Костя. Денег не будет. Ни четырёхсот, ни двухсот, ни двадцати. Я не злюсь на тебя. Но я тебе не банк и не мать.
— Ты серьёзно? Тебе брат…
— Серьёзно. И слушай: у тебя две руки и голова. На складе на Копейском людей ищут, тридцать восемь тысяч, объявление на заборе висит. Хочешь — скину.
— Я не грузчик.
— Я тоже была не предприниматель.
Он хлопнул дверью. На улице ещё что-то сказал в воздух, но за очередью не было слышно.
А маме я сказала:
— Приходи в понедельник к десяти. Полставки — это четыре часа, с четырёх до восьми, самый поток. Двадцать четыре тысячи, официально, с трудовой. Две недели стоишь со мной и смотришь.
Мама закивала быстро-быстро.
— И три правила, мам. — Я загнула палец. — Первое: тут я начальник, а не дочь. Если я говорю «Нина Петровна, встаньте на возвраты», ты идёшь на возвраты, а не рассказываешь, что тебе виднее.
— Хорошо.
— Второе: с людьми ласково. Со всеми. Даже с той, которая заказала тридцать вещей и все вернёт. Даже если она нам вечер испортит.
— Я умею, Оля.
— Третье. — Я посмотрела ей в глаза. — Про Костю на работе не говорим. Ни со мной, ни с покупателями, ни с Соней. У него своя жизнь, у нас смена.
Мама помолчала.
