Женские истории
MAX ·
— Регистрация — это не собственность, а право пользования. По статье 292 Гражданского кодекса переход права собственности на жилое помещение прекращает право пользования членов семьи прежнего собственника. Новый собственник подаёт иск о признании вас прекратившей право пользования и снятии с регистрационного учёта. Суд удовлетворит, месяцев за шесть-восемь. Дочь несовершеннолетняя — суд может дать отсрочку, если жить негде. Результат будет тот же.
Я молчала.
— Хотите совет не юридический? — спросил он.
— Хочу.
— Не тратьте год жизни и сто тысяч на суды, чтобы услышать то же самое с гербовой печатью. Тратьте на себя.
На улице было тридцать четыре, как обещали. У подъезда сидели бабушки.
И вот тут накрыло. Не слёзы. Злость такая ровная, холодная. Мне сорок три года, и у меня нет ничего. Ни метра, ни бумажки. Двадцать лет я держала на себе быт этой квартиры, и мне за это — «ты выкрутишься».
Хорошо, мама. Выкручусь.
Ночью я говорила с ней на кухне. Тихо, потому что Соня спала. Как мне казалось.
— Ты подарила квартиру Косте в апреле.
Сначала лицо «я не понимаю, о чём ты». Потом «кто сказал, Маринка, да?». Потом махнула рукой:
— Подарила. И правильно. Мужчина должен своё иметь. А ты бы всё равно…
— Что я бы всё равно?
— Устроилась! — Она обиделась. По-настоящему обиделась, понимаете. На меня. — Оля, ну ты как маленькая. Тебе для родного брата жалко? Ты всю жизнь считаешь, кто сколько положил, у тебя всё в тетрадочку! Мать тебя вырастила, вынянчила, а ты метры считаешь!
— Я двадцать лет платила коммуналку.
— Так ты тут жила!
— Костя тоже тут жил. Он платил?
— Косте нечем было!
— А мне чем было, мам? Ты знаешь, какая у меня зарплата?
— Ты сильная, — сказала мама. И это прозвучало как «дело закрыто».
Я ушла. И в коридоре увидела, что дверь у Сони приоткрыта на ладонь и внутри светится телефон.
Через эту стену слышно всё. Я двадцать лет слушала, как бабушка кашляет.
Утром Соня вышла на кухню, налила чаю, села. Она у меня худая, длинная, вечно в огромной кофте с капюшоном, молчит по три дня, а потом скажет так, что садись и плачь.
— Мам. Я могу перевестись в другую школу. Если надо. Мне нормально.
Я резала хлеб и минуту не могла обернуться, потому что лицо было такое, что показывать нельзя.
Соня в двадцать шестой с первого класса. Там Даша, Лиза, физика с Еленой Игоревной, которую она обожает, и девятый класс, ОГЭ.
— Не надо тебе переводиться.
— Мам, не выдумывай. Если снимать, то где дешевле, а дешевле не тут. Я смотрела на Авито. У нас однушки от двадцати двух, а на Копейском есть за семнадцать.
Она смотрела. Ребёнок ночью сидел на Авито и считал мои деньги.
Я вытерла руки и села напротив.
— Соня. Слушай. Ты никуда не переводишься, мы остаёмся в этом районе. И у меня теперь будет своё дело.
— Какое?
— Пока не знаю. Но своё.
Она посмотрела очень взрослым взглядом и сказала:
— Ну ладно.
Про наследство я вспомнила на третий день.
Крёстная моя, тётя Люся, умерла в феврале. Подруга бабушки, детдомовская, страшно упрямая, тратившая своё тепло на меня одну: то носки, то пирог, то «Олюшка, купи себе платье, ну что ты в штанах». Она оставила мне вклад. Четыреста две тысячи.
Мама, когда узнала, сразу сказала:
— Ну вот и хорошо, Костику как раз на первое время.
Я тогда промолчала и денег не тронула — они лежали, и я старалась о них не думать, потому что каждый раз вспоминала её руки.
Теперь подумала. Четыреста тысяч — это не квартира. В Челябинске это даже не первый взнос. Это шесть месяцев съёма и всё.
А потом я вспомнила очередь.
У нас в соседнем доме был пункт выдачи, весной закрылся: хозяйка уехала к дочери в Тюмень. И пять домов ходили теперь через дорогу, за светофор, в подвал, где вечная толпа и девочка в наушниках, для которой тебя не существует, а примерочная — простыня на верёвке.
Я стояла там двадцать пять минут за Сониными кроссовками и слушала, как передо мной ругается женщина:
— Ну поставьте второго человека! У меня суп на плите!
