Женские истории
MAX ·
Пока кассирша терпеливо ждала, Вера выкладывала из корзины сыр, курицу, яблоки, молоко, йогурт для завтрака. Оставила только самое дешёвое. Люди за спиной вздыхали, кто-то уже шумно переступал с ноги на ногу. Вера ловила на себе короткие взгляды и чувствовала такое унижение, будто её раздели прямо у кассы. Но хуже унижения было другое: она уже заранее знала, кому ушли деньги.
По дороге домой у неё внутри не было красивых драматичных мыслей. Был только глухой вопрос: сколько ещё.
Теперь этот вопрос вырвался на кухне.
— Я не против помогать твоей матери, — сказала Вера уже тише, но от этого не мягче. — Я сто раз это говорила. Но не так, чтобы нам самим нечего было есть.
— Ты всё сводишь к деньгам, — буркнул Игорь.
— Потому что это и есть деньги, Игорь! Не абстракция. Не философия. Деньги, на которые люди живут. Мы за квартиру через неделю платим. У тебя ботинки разваливаются. У меня зимняя куртка второй сезон на честном слове. Мы мясо берём только по скидке. А твоя мать каждый месяц что-то «срочно» требует и при этом ходит в новых кофтах.
Игорь резко выпрямился.
— Не смей так о ней говорить.
— А как мне говорить? Что она святая мученица? Нет. Она взрослый человек, который привык жить за твой счёт и делает это всё наглее.
— Ты её просто не любишь.
— Я не обязана любить женщину, из-за которой моя семья живёт впроголодь.
Он сжал губы. На секунду Вере показалось, что он сейчас признает хотя бы часть правды. Скажет: да, перегнул, давай решим, давай вернём часть денег, давай что-то менять. Но он сказал совсем другое:
— Ей сейчас нужнее, чем нам.
Эти слова он произнёс тихо, почти буднично, будто говорил о чём-то очевидном. И именно тогда Вера поняла, что все её попытки договориться были разговорами не с тем человеком, которого она себе придумала. Перед ней стоял не муж, который ошибся. Перед ней стоял сын, уверенный, что потребности матери по умолчанию выше потребностей жены.
— Нужнее? — переспросила она.
— Да. У неё пенсия маленькая. Возраст. Болячки. Она одна.
— А мы что? Моложе — значит, можно голодать?
— Не передёргивай.
— Это ты не передёргивай, — Вера встала. — Ты только что отдал ей всю зарплату. Всю. И говоришь мне, что ей нужнее.
— Я потом что-нибудь придумаю.
— Что ты придумаешь? У кого займёшь? У моих родителей? У соседей? Или скажешь, чтобы я ещё подработку взяла, пока твоя мать будет выбирать себе новый халат и жаловаться, какая она бедная?
Игорь шагнул к столу и ударил ладонью по столешнице, не сильно, но достаточно, чтобы тарелки звякнули.
— Не надо оскорблять мать.
Вера посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх и даже не злость, а опустошение. Всё, что можно было ему сказать, уже было сказано раньше. Просто он не слышал. И сейчас не слышит. Потому что внутри него есть одна несдвигаемая установка: мать всегда права на большее.
Она тихо спросила:
— А я тебе тогда кто?
Он растерялся на секунду.
— В смысле?
— В прямом. Кто я тебе, если ты считаешь нормальным оставить нас без еды ради её очередной просьбы?
— Вера, не драматизируй.
Это было последнее слово, которое ещё могло что-то добить. Она так устала от него. От этого бесконечного обесценивания любой боли, если она мешала комфорту его матери.
Вера ничего не ответила. Просто сняла с крючка в прихожей свою сумку, вернулась в комнату и достала чемодан из-под кровати.
Игорь сперва не поверил.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К родителям.
— Из-за этой ерунды?
Она обернулась так резко, что молния на спортивной кофте звякнула.
— Для тебя ерунда, что у нас дома нет еды? Что ты отдаёшь матери всю зарплату? Что я каждый месяц должна подстраиваться под её аппетиты? Хорошо. Живи с этой ерундой сам.
Он пошёл за ней в комнату.
— Ну хватит. Куда ты на эмоциях?
— На эмоциях я жила последние полгода, — бросила Вера, складывая вещи быстро, почти машинально. — Всё надеялась, что ты одумаешься.
— Я одумаюсь. Давай завтра поговорим спокойно.
— Завтра твоя мать опять позвонит, и ты снова всё забудешь.
— Не забуду.
