Людмила стояла у окна и смотрела, как муж выгружает из машины снасти. Спиннинги в чехлах, ящик с блеснами, садок, складные стулья. Выкладывает бережно, с нежностью, которая теперь доставалась не ей.
Люда была красивая. Не броской, южной красотой, кричащей о себе каждым изгибом, а настоящей среднерусской. Светлые волосы, серые глаза, мягкие черты лица. Такие лица хорошеют не сразу, а к тридцати, когда проступает в них внутренняя прелесть. Невысокая, ладная, с плавными движениями и тихим голосом. Раньше, когда она смеялась, Сергей замирал и смотрел на нее так, будто видел впервые. Теперь он просто не замечал, смеется она или молчит.
Она отошла от окна и села на диван. В груди поднималось знакомое, стылое чувство. Чувство, что тебя вычеркнули. Не со зла, не нарочно — а просто потому, что так вышло. Так сложились обстоятельства.
Как же она ненавидела это слово. Обстоятельства.
Четыре года. Четыре лета подряд она оставалась дома. Беременная, потом с младенцем, потом просто уставшая так, что мысль о ночевке в палатке казалась издевательством.
