евкой. Борода седая, окладистая, а глаза — молодые, ясные.
— Проходите, — Надя посторонилась.
Старик вошел, но снег с него не падал. И холодом от него не веяло, наоборот — теплом, как от печки.
Он прошел в комнату, где спали дети, посмотрел на Ваню. Мальчик во сне тяжело дышал.
— Болеет отрок? — спросил гость.
— Недуг тяжелый, — выдохнула Надя. — Помощь нужна. Денег нет.
— Деньги — пыль, — дед сел на лавку. — А вот время — золото. Ты находку-то мою нашла?
Надя замерла.
— Часы? Ваши?
— Мои. Барин подарил, когда я его из полыньи вытащил. Давно это было... Берег я их. Знал, что пригодятся.
— Дедушка, так я их продам! — встрепенулась Надя. — Хоть медикаментов куплю. Серебро ведь.
Старик усмехнулся в бороду.
— Не торопись продавать за бесценок. Там хитрость есть. Мастер Буре шутник был. Ты возьми иголку тонкую, да под крышкой, где петля, нажми легонько. Двойное дно там.
Он встал.
— Ну, бывай, Надежда. Имя у тебя хорошее. Не унывай.
— Постойте, чайку хоть попейте! Как вас звать-то? — Надя кинулась к плите.
— Прохором кличут.
Она повернулась с чайником в руках — а комната пуста. Дверь на засове. Дети спят. Только в воздухе висит легкий запах ладана и печеного хлеба.
Всю ночь Надя не сомкнула глаз. Утром, едва рассвело, достала часы. Нашла швейную иглу. Руки дрожали. Она нащупала микроскопическое отверстие у петли, нажала.
Щелк.
Задняя крышка, казавшаяся монолитной, отскочила. Внутри, в углублении, лежала сложенная вчетверо бумажка и монета. Золотая, тяжелая. Не такая, как в ломбардах висят.
Надя развернула бумагу. «Сим удостоверяю, что податель сего имеет право...» — дальше разобрать было трудно, яти и твердые знаки.
В райцентр она поехала на перекладных. Нашла антикварную лавку. Хозяин, полный мужчина с цепким взглядом, сначала смотрел скучающе.
— Ну, серебро, 84-я проба. Тысяч пять дам, корпус потерт.
— А вы вот это посмотрите, — Надя выложила монету и бумагу.
Антиквар взял лупу. Его брови поползли вверх. Потом он побледнел.
— Откуда это у вас?
— От наследства осталось.
— Женщина... — он снял очки. — Это константиновский рубль. Пробный тираж. Их единицы в мире. А бумага — это дарственная с личной подписью великого князя. Я не могу это купить. У меня нет таких денег. Вам нужно в Москву, на аукцион. Это... это состояние.
Помощь врачей Ване оказали через месяц. Лучший специалист, лучшая клиника. Надя сидела в палате и смотрела, как розовеют щеки сына. Денег хватило с лихвой. И на дом новый хватит, и на образование всем пятерым.
Вернувшись в деревню, Надя первым делом пошла на погост. Искала долго, разгребая сухую траву. Нашла. Покосившийся крест, табличка, почти стертая дождями: «Раб божий Прохор. 1888 — 1960».
Надя положила на могилу цветы и низко поклонилась.
— Спасибо, дедушка Прохор.
Она построила новый дом. Большой, светлый, с газом и всеми удобствами. Местные уважали молодую вдову — работящая, строгая, детей в чистоте держит.
Галина Петровна появилась через полгода. Приехала на такси, вышла важная, с тортом. Оглядела новый двухэтажный коттедж, ухоженный двор.
— Ну здравствуй, доча! — мать раскрыла объятия, будто и не гнала её на улицу. — Слышала, поднялась ты? Люди говорят, клад нашла? Вот и умница. Я же говорила — всё к лучшему! А я вот приболела что-то, пенсия маленькая, может, поможешь матери? Комнат у тебя много...
Надя вышла на крыльцо. За её спиной стояли старшие дети, глядя на бабушку исподлобья.
— Здравствуй, мама, — спокойно сказала Надя.
— Ну, чего стоишь? Приглашай! — Галина Петровна уже поставила ногу на ступеньку.
— Нет.
— Что «нет»? — улыбка сползла с лица матери.
— Здесь тебе места нет. Ты свой выбор сделала, когда нас выгнала.
— Да ты... Да я на тебя в суд подам! Я мать! Ты обязана! — лицо Галины Петровны пошло красными пятнами.
— Подавай, — Надя развернулась к двери. — А пока — уезжай. У нас тихий час, Ване спать пора.
Она закрыла тяжелую дубовую дверь. Щелкнул замок.
С той стороны еще слышались крики про неблагодарность и «пять прицепов», но Надя их уже не слушала. О
