Соседка приносила пирожки — а потом я увидела запись с камеры.Вторая часть
Слова расплывались. Я перечитала раз. Второй. Не понимала. Какой сигнал? Какие обязанности? В опеке мне показали папку. Фотографии. На одной я выходила из подъезда, после дня рождения подруги. Того единственного раза за полгода, когда я позволила себе отдохнуть. Оставила Машку с проверенной няней и поехала. Выпила. Да, выпила вина. Танцевала. Смеялась. Чувствовала себя человеком. На фото я выглядела… ужасно. Косметика поплыла. Глаза красные. Волосы растрепаны. Как алкоголичка, которая выползает за новой бутылкой. На второй фотографии, машина возле моего подъезда. Вечер. В салоне двое, силуэты неясные. Похоже на то, что мы о чем-то страстно шепчемся. Это был Денис. Из бухгалтерии. Он просто подвозил меня после переработки. — Здесь написано, что вы ведете аморальный образ жизни, — сказала инспектор. Голос строгий. Глаза холодные. — Что у вас бывают ночные посетители. Что ребенок предоставлен сам себе. Мир качнулся. — Это… это неправда! — я сжала край стола. — Кто это написал? — Анонимно. Но заявитель предоставил подробную информацию. Указал время ваших отлучек. Привычки. Даже… — она подняла глаза. — Особенности планировки вашей квартиры. Планировки? Я вышла из опеки в тумане. Села в автобус. Смотрела в окно, на серые улицы, мокрый асфальт, людей под зонтами. И не видела ничего. Кто мог знать про планировку? Кто следил? Кто фотографировал?… *** Вечером Машка играла на полу. С вазой. Стеклянной, с росписью — явно дорогой. — Где ты это взяла? — Тетя Галя дала, — беззаботно ответила дочка. — Мы к ней ходили в гости, и она сказала, что я могу взять любую игрушку. Время остановилось. — Когда вы ходили в гости? — Не помню. Когда ты была на работе. Руки мои похолодели. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Ключи. Запасной комплект ключей, который я отдала месяц назад. *** Я заказала камеру. Миниатюрную. Установила на книжной полке, за рамкой с фотографией, где мы с Машкой на море. Так, чтобы был виден коридор и часть гостиной. Три дня смотрела записи. Ничего. Может, я схожу с ума? Может, это просто совпадение? На четвертый день, в среду я забрала Машку из садика к обеду. Температура. Соседка встретила нас в подъезде. — Ой, заболела малышка? — Галина Петровна участливо заглянула дочке в лицо. — Бедняжка. Анечка, а вы сегодня на работу вернетесь? — Нет. Буду дома. Что-то мелькнуло в ее глазах. Я видела это. Разочарование. В пятницу Машке стало лучше. Я повела ее в садик. На работе был аврал, срочный отчет. Задержалась до восьми. Вернулась. Уложила дочку. Села к компьютеру. Открыла запись. 15:34. Дверь открывается. Входит она. *** Галина Петровна вошла уверенно. Как в собственную квартиру. Прошла в гостиную. Достала телефон. Стала снимать. Стол с разбросанными документами. Окно с недостиранными тюлями. Пятно на диване, Машка сок пролила позавчера, я не успела вывести. Потом она открыла шкаф. Достала мою косметику. Выложила на стол — помаду, тени, духи, бутылочку коньяка. Подарок от коллег на день рождения, нетронутый. Сняла. Натюрморт алкоголички. Потом прошла в спальню. Вытащила из тумбочки фото, я с бывшим мужем на курорте, в купальнике. Сфотографировала. Положила назад. Вышла. 16:02. Двадцать восемь минут в чужой квартире. Я сидела. Смотрела в экран. И чувствовала, как поднимается тошнота — от предательства. *** Я встала. Вышла на лестничную клетку. Позвонила в их дверь. Открыл Иван Сергеевич. Улыбнулся — мило, по-стариковски. — Анечка, что случилось? — Мне нужна Галина Петровна. Голос мой дрожал. Руки тряслись. Соседка вышла. Вытирала руки о фартук. Борщом пахло из квартиры — по-домашнему. — Вы заходили ко мне, — сказала я. — Когда меня не было дома. Фотографировали. Писали заявление в опеку. Тишина. Пять секунд. Десять. Потом лицо Галины Петровны дрогнуло. И я увидела в ее глазах что-то страшное. Холодное и отчаянное одновременно. — Не знаю, о чем вы, — сказала она. Но голос звучал фальшиво. — У меня есть запись, — тихо произнесла я. — Камера. Все зафикс
