если встречу его, то ударю. Или накричу. Или скажу, как я его ненавижу. А сейчас... Мне просто все равно. Он для меня никто. Пустое место.
— Вот именно, — согласился Матвей. — Пустое место. И пусть остается им.
Братья стояли у окна, молча глядя на огни большого города. Они прошли через ад и выжили. Стали сильными, честными, достойными. А где-то в больничной палате лежал их отец и понимал: он получил по заслугам. Сын спас ему жизнь, но отказал в прощении. И это было справедливо. Жестоко, но справедливо.
Григория выписали через три недели. Перед выпиской ему оформили направление на медико-социальную экспертизу для установления инвалидности. Врачи объяснили: восстановление будет долгим, ходить он сможет, но с трудом, работать физически — вряд ли.
Он вернулся в свою комнату в коммуналке. Пенсия по инвалидности оказалась мизерной, едва хватало на еду и самые дешевые лекарства. Те препараты, которые полагались ему бесплатно по льготе, в аптеке часто отсутствовали. Приходилось выбирать — поесть или купить таблетки.
Дети от Елены забыли о нем окончательно. Он пытался связаться с Камиллой — та ответила холодно: «Пап, извини, я занята, у меня своя жизнь». Павел вообще не брал трубку. Елена, узнав, что он пытается им звонить, прислала эсэмэс: «Не трогай детей. Ты для них никто. Смирись».
Он смирился.
Отчаявшись, Григорий решился на последний шаг. Он с трудом добрался до центра города, до юридической конторы, где работал Елисей. Поднялся на третий этаж, опираясь на трость. В приемной сидела молодая секретарша.
— Мне нужен Елисей Карпов, — сказал Григорий. — Скажите... скажите, что пришел его отец.
Девушка удивленно подняла брови, но ушла в кабинет. Через минуту вышел Елисей. Высокий, статный, в строгом костюме. Взгляд твердый, уверенный.
— Зачем пришел? — спросил он коротко.
Григорий встал, опираясь на трость.
— Елисей, сынок...
— Я тебе не сынок. Отвечай на вопрос.
Григорий сглотнул ком в горле.
— Мне нужна помощь. Материальная. Я инвалид, не могу работать. Может, ты... поможешь?
Елисей слушал, и на его лице появилась усмешка. Холодная, безрадостная.
— Ты хочешь, чтобы я тебе помог? Серьезно?
— Я понимаю, это звучит странно... Но мне больше некуда обратиться...
— А нам с братом было куда обратиться, когда ты ушел? — голос Елисея зазвенел. — Нам было десять и пятнадцать. Мы остались с умирающей матерью без денег, без поддержки. Ты бросил нас. И теперь ты пришел просить помощи? Не извиниться, не спросить, как мы жили все эти годы. Просто попросить денег. Ты всегда думал только о себе. И сейчас тоже.
Григорий открыл рот, но слова застряли в горле. Елисей был прав.
— Уходи, — тихо, но твердо сказал Елисей. — И больше не появляйся. Ни у меня, ни у Матвея. Мы не хотим тебя видеть. Ты для нас пустое место. Понял?
— Но я ваш отец... — прошептал Григорий.
— Ты наш отец только по крови. И все. Настоящий отец — тот, кто растит, любит, защищает. Ты ничего этого не делал. Ты дал нам жизнь. Матвей отплатил тебе тем же — спас твою жизнь. Теперь мы квиты. Ты нам ничего не должен. И мы тебе — тоже.
Григорий стоял, качаясь на ногах. Силы покинули его. Он повернулся и медленно пошел к выходу, хромая и опираясь на трость. У двери остановился, обернулся.
— Вы выросли хорошими людьми... — сказал он тихо. — Лучше меня. Намного лучше. Ваша мать гордилась бы вами.
Елисей молчал. Просто смотрел на него. Григорий кивнул и вышел.
Дверь закрылась. Елисей вернулся в кабинет, сел за стол, закрыл лицо руками. Внутри все кипело: злость, боль, жалость, облегчение — все смешалось в один тяжелый ком. Он думал, что встреча с отцом оставит его равнодушным. Оказалось, нет. Было больно. Очень больно.
Вечером он позвонил Матвею.
— Он приходил ко мне. Просил денег.
— И что ты?
— Отказал. Сказал, чтобы не появлялся.
Матвей помолчал.
— Правильно.
— Знаешь, — сказал Елисей, — я думал, будет легче. А мне почему-то паршиво.
— Мне тоже, брат. Мне тоже.
Они замолчали. Каждый думал о своем, но чувствовали они одно и то же. Правда иногда бывает горькой, даже когда она справедлива.
Два г
