Матвею исполнилось тридцать. Он стал хирургом, о котором говорили в больнице с уважением и гордостью. Молодой, талантливый, с железной выдержкой и золотыми руками. Доктор Русаков теперь с гордостью представлял его как своего лучшего ученика. Матвей недавно перешел в крупную городскую больницу, в команду ведущих хирургов. Он работал сутками, спасая жизни, борясь со смертью.
Елисей в свои двадцать пять уже был практикующим юристом, специалистом по семейным делам. Его имя начинали узнавать. Клиенты приходили по рекомендациям, плакали от облегчения, когда он выигрывал их, казалось бы, безнадежные дела. Он жил в квартире, оставленной Марией Павловной и Евгением Петровичем, а Матвей — в квартире матери, по соседству. Они виделись почти каждый день, поддерживая друг друга.
И вот однажды холодным октябрьским вечером, когда Матвей дежурил в приемном покое, в больницу влетела скорая с визгом сирен.
— Мужчина, шестьдесят два года, сбит машиной на пешеходном переходе! — кричал фельдшер, вкатывая каталку в двери. — Множественные переломы, внутреннее кровотечение, черепно-мозговая травма! Давление падает!
Матвей бросился навстречу. Быстрый осмотр: мужчина без сознания, лицо в крови, дыхание слабое, прерывистое. Счет идет на минуты.
— Готовьте операционную! Немедленно! — скомандовал он. — Анализы экстренные, кровь на переливание, рентген!
Пока каталку везли, ему сунули в руки медицинскую карту, наспех заполненную фельдшерами. Матвей открыл её на ходу, пробежал глазами по строчкам. Фамилия, имя, отчество, год рождения...
Он остановился как вкопанный посреди коридора. Кровь отхлынула от лица. Он перечитал еще раз. Потом еще. «Григорий Иванович Карпов, 1964 года рождения».
Нет. Этого не может быть. Просто совпадение. Тезка. Но сердце уже колотилось где-то в горле, отказываясь верить в совпадения. Внутри, на уровне какого-то звериного, древнего чутья, он уже знал — это он.
Доктор Русаков, дежуривший сегодня, заметил, как Матвей замер. Подошел, заглянул в карту.
— Что случилось? — тихо спросил он.
Матвей молчал. Горло сжал спазм. Русаков взял карту из его рук, прочитал имя, год рождения, внимательно посмотрел на ученика. Он знал историю Матвея. Знал про мать, про предательство отца.
— Тот самый? — осторожно спросил Русаков.
Матвей кивнул. Еле заметно.
— Это мой отец, — выдавил он из себя хрипло.
Русаков тяжело вздохнул, понимая, какая буря сейчас творится в душе парня.
— Я сам проведу операцию. Будешь ассистировать, — твердо сказал он. — Так будет лучше.
— Нет, — Матвей поднял голову, посмотрел Русакову прямо в глаза. Взгляд его был твердым, но в глубине плескалась такая боль, что старому хирургу стало не по себе. — Я буду оперировать сам. Я должен.
— Матвей, подумай...
— Я уже подумал.
Перед глазами проносились картины прошлого: отец с сумкой в дверях, его смех, грохот захлопнувшейся двери, мать на диване, её холодная рука, слезы Елисея, годы нищеты, борьбы, работы. Он мог отказаться. Мог сказать: «Делайте сами». И никто, никто в мире не осудил бы его за это. Это был бы самый справедливый отказ в его жизни.
Но в ушах вдруг зазвучал тихий, угасающий голос матери: «Будьте людьми... Настоящими, честными, добрыми людьми». Он вспомнил клятву, которую давал, становясь врачом. Он — врач. Он спасает жизни. Не выбирает, кого спасать. Не судит. Не мстит.
— Я буду оперировать, — сказал Матвей. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Я дам ему жизнь. Как он когда-то дал мне. И мы будем в расчете.
Русаков положил руку ему на плечо, сжал.
— Тогда идем. Времени нет.
Операция длилась шесть часов. Матвей работал как заведенный механизм — сосредоточенно, точно, без единого лишнего движения. Он выключил все человеческое, оставив только профессионала. Он забыл, что на столе лежит его отец. Это был пациент. Сложный пациент, которого нужно спасти. Он останавливал кровотечение, зашивал разорванные сосуды, фиксировал переломы, удалял гематому. Русаков ассистировал, молча наблюдая за своим учеником и поражаясь его выдержке. Личные эмоции остались за две
