ыре часа в сутки, выглядел все хуже. Елена не жалела: «Ты должен обеспечивать семью!»
Когда Камилле было десять, а Павлу семь, Елена подала на развод.
— Ты мне больше не нужен, — холодно сказала она, складывая документы в папку. — Не справляешься с обязанностями мужа. Алименты будешь платить по максимуму.
Григорий пытался протестовать, но суд встал на её сторону. Ему было пятьдесят пять. Он остался один, в той же коммуналке, с обязанностью платить алименты на двоих детей. Деньги уходили почти полностью. Работал на двух работах, еле сводил концы с концами.
Однажды, уже совсем отчаявшись, он пошел к нотариусу спросить, не имеет ли он права на квартиру Ларисы. Нотариус, пожилая женщина с внимательным взглядом, долго изучала документы, потом подняла глаза:
— Квартира досталась вашей супруге по наследству от матери до заключения брака. Это её личная собственность. А перед смертью она составила завещание на сыновей в равных долях. Вы в завещании не указаны. У вас нет никаких прав на эту недвижимость.
Он вышел от нотариуса совершенно раздавленным. Впервые в голову закралась страшная мысль: жизнь мстит ему. Сполна.
Иногда, лежа в своей комнате под пьяные крики соседей, Григорий вспоминал Ларису. Её доброе лицо, тихий голос. Вспоминал Матвея и Елисея — маленьких мальчиков, которые смотрели на него с надеждой. Сколько раз он порывался пойти, узнать, как они? Но в последний момент поворачивал обратно. Стыд жег сильнее любой боли. Что он мог им сказать? Чем помочь? Он был пустым, сломанным человеком.
— Где они сейчас? — думал он. — Выросли... Ненавидят меня, и правильно...
Он никогда не пытался их найти. Боялся. Стыдился. Да и зачем? Что он мог им дать?
Однажды ночью, стоя на посту сторожем, он увидел своё отражение в темном окне. Осунувшийся, седой, сутулый мужик с потухшим взглядом. В пятьдесят пять он выглядел на все семьдесят.
— Что я сделал со своей жизнью? Что я сделал с ними? — подумал он.
Ответа не было. Только тишина, холодная осенняя ночь и звенящая пустота внутри.
Прошло еще пять лет.
Матвей тем временем заканчивал ординатуру по хирургии. Его наставник, доктор Русаков, опытнейший хирург с золотыми руками, требовательный, но справедливый, сразу разглядел в парне талант.
— Золотые руки, острый ум, — говорил он коллегам. — И главное — терпение и чувство ответственности. Этому не научишь.
Русаков брал Матвея на сложнейшие операции, объяснял тонкости, делился секретами, которым не учат в учебниках. Матвей работал днем и ночью. Изучал литературу, смотрел записи операций, тренировал руки на манекенах. Хирургия стала его страстью, его молитвой, его способом быть нужным.
Елисей поступил на юридический факультет, выбрал семейное право. Он хотел помогать женщинам, которых бросили мужья, детям, оставшимся без поддержки.
— Я буду бороться за таких, как мы с тобой, — говорил он Матвею. — За тех, кого предали, чтобы они не остались беззащитными.
Братья по-прежнему жили рядом с Марией Павловной и Евгением Петровичем. Навещали их каждый день, помогали, покупали продукты и лекарства.
— Вы для нас как родные, — говорил Матвей, обнимая Марию Павловну. — Мы никогда вас не оставим.
И они не оставили. Когда Мария Павловна тихо умерла во сне три года спустя, а Евгений Петрович ушел за ней через полгода, братья похоронили их рядом с матерью. Поставили красивый памятник и каждый месяц приносили цветы на три могилы сразу.
Жизнь налаживалась. Братья двигались вперед, преодолевая препятствия. Они помнили обещание, данное матери. И держали слово крепко.
Григорий же все глубже погружался в нищету. Дети от Елены росли, но видели отца редко. Елена не пускала: «Он неудачник. Не хочу, чтобы вы брали с него пример». Камилла и Павел росли с мыслью, что отец — пустое место, обязанность, от которой нельзя избавиться. Они его не уважали, не любили.
Григорий молчал. Что он мог сказать? Оправдаться? Слова не имели смысла. Только поступки. А его поступки говорили сами за себя.
Судьба готовила ему последний, самый страшный удар.
Пятнадцать лет спустя после смерти Ларисы.
