очень тихо сказал:
— Прощай, мама. Спи спокойно.
Елисей прибежал из школы через час и застал брата сидящим у постели матери. Матвей сидел не шевелясь, глядя в одну точку перед собой. Мать лежала тихо, словно спала.
— Мат? — позвал Елисей, входя в комнату. Что-то в воздухе, в тишине, в неподвижности брата заставило его сердце оборваться.
Матвей поднял на него глаза. В них было столько боли, что Елисей все понял сразу. Он не хотел понимать, но понял. Он бросился к кровати, упал на колени, схватил мать за руку.
— Мама! Мамочка, проснись! Пожалуйста, проснись! — закричал он, захлебываясь слезами, тряся её безжизненную руку.
Матвей сполз с кровати, обнял брата сзади, прижал к себе крепко-крепко.
— Она ушла, Елисей, — прошептал он, и теперь слезы наконец потекли по его собственным щекам. — Она больше не болеет. Ей больше не больно. Ей хорошо там, где она сейчас.
— Нет! Нет! — кричал Елисей, вырываясь. — Она не может! Она не могла нас оставить!
— Она не хотела, — тихо сказал Матвей. — Но не могла остаться. Болезнь была сильнее.
Они плакали вместе, обнявшись, в маленькой комнате, пропахшей лекарствами и увядшими цветами на подоконнике. Плакали долго, до изнеможения, пока слезы не кончились.
Мария Павловна нашла их так — двух мальчишек, прижавшихся друг к другу у постели умершей матери.
Похороны были скромными, почти нищенскими. Мария Павловна и Евгений Петрович взяли все на себя: документы, гроб, поминки. Они не давали мальчикам думать о страшных деталях, делали все молча и четко. На кладбище пришло немного людей: несколько соседей, пара коллег Ларисы с работы, её сестра, приехавшая из другого города поздним вечером накануне. Вот и все. Григория не было.
Матвей несколько раз оглядывался во время церемонии, будто вопреки здравому смыслу ожидал увидеть фигуру отца. Но его не было. И не будет никогда.
Когда гроб стали опускать в сырую, холодную землю, Матвей шагнул вперед. Он подошел к самому краю могилы, нагнулся, взял горсть влажной, тяжелой земли, сжал её в кулаке и, глядя вниз, на крышку гроба, тихо, но твердо сказал:
— Прости нас, мама, что не смогли тебя спасти... Но мы сдержим обещания. Все обещания.
Он разжал кулак, и земля глухо стукнула о дерево.
Елисей подошел следом. Он тоже взял землю, но долго не мог разжать пальцы, сжимая её, словно пытаясь удержать тепло последнего прикосновения. Потом бросил и прошептал сквозь слезы:
— Мы тебя любим. Всегда будем любить.
После похорон Мария Павловна и Евгений Петрович отвели мальчиков к себе. Они жили в соседней квартире на той же площадке. Своих детей у них не было.
— Мальчики, — сказала Мария Павловна, усаживая их за большой кухонный стол и разливая по кружкам горячий чай. — Мы с Евгением Петровичем решили. Вы будете жить у нас. Мы оформим опеку официально. Никакого детдома, слышите? Вы останетесь здесь, в своем доме, рядом с нами. Мы вам поможем.
Матвей и Елисей переглянулись. Чувство было странным, двойственным. Облегчение — невероятное, огромное — смешалось с острой болью. Они остаются, дом не потеряют. Но мамы больше нет. И никогда не будет.
— Спасибо... — хрипло сказал Матвей, сжимая горячую кружку обеими руками. — Спасибо вам за все. Мы... мы этого не забудем. Никогда.
Евгений Петрович подошел и положил свою большую, теплую, надежную руку ему на плечо.
— Ты крепкий парень, Матвей. Умный, сильный. И ты, Елисей, тоже молодец. Вы справитесь. Мы вместе справимся. А мы поможем, чем сможем.
Ночью Матвей лежал на диване в бывшем кабинете Евгения Петровича — маленькой, но уютной комнате, которую им выделили. Елисей спал на соседнем диване, вздрагивая и всхлипывая во сне. Матвей слушал его и смотрел в потолок. Думал. Об отце. О том, как он ушел. О том, как смеялся. О том, как хлопнул дверью. О том, что не пришел попрощаться с женщиной, которая родила ему сыновей.
В груди у Матвея, там, где должна была быть пустота, росло что-то новое. Не злость — злость слишком горяча и быстротечна. Это было что-то твердое, холодное, несгибаемое. Решимость. Железная, непоколебимая.
Он поклялся себе, безз
