Ведьмочка.
MAX ·
- Она колхозница, но зато качать права не будет! - заявил жених моей дочери на немецком, не догадываясь, что я знаю этот язык.
Ресторан был дорогой, с приглушенным светом и официантами, которые двигаются бесшумно, как тени. Место выбирали они, семья жениха. Моя дочь Аня перед выходом поправила мне воротник рубашки и тихо попросила: «Пап, они люди со связями, долго жили в Европе. Пожалуйста, будь с ними помягче». Я кивнул. Я вообще всегда кивал.
Место называлось «Шале на прудах». На столах тяжелые льняные скатерти, приборы блестят так, что глазам больно, а в меню половина слов мне вообще ни о чем не говорит. Нас было пятеро. Я, Аня, её жених Максим и его родители — Инна и Аркадий.
Они пятнадцать лет прожили в Австрии, у них там был какой-то строительный бизнес, а недавно вернулись в Москву. С самого начала ужина они вели себя безупречно вежливо, но это была та самая вежливость, от которой хочется вымыть руки с мылом.
Первые полчаса говорили по-русски. Обсуждали погоду, московские пробки, цены на загородную недвижимость. Аркадий говорил с такой легкой, вальяжной ленцой, словно делал одолжение каждому произнесенному слову. Инна улыбалась, но глаза её всё время что-то оценивали: мою старую, но чистую рубашку, мои руки с въевшимся под ногти мазутом, Анино простенькое платье.
А потом, когда принесли основное блюдо — какое-то мясо под ягодным соусом, — они перешли на немецкий. Не резко. Просто Инна бросила пару фраз мужу, тот ответил, к ним подключился Максим.
Аня сидела и улыбалась. Она немецкого не знала. Она думала, что они обсуждают что-то свое, деловое, может, австрийских знакомых или какие-то налоги.
Максим иногда поглаживал её по руке и переводил какую-нибудь безобидную ерунду: «Мама говорит, что соус тут почти как в Вене, только клюквы многовато». И Аня кивала.
А я молча ел. Я не подавал вида. У меня лицо человека, который тридцать пять лет проработал мотористом в локомотивном депо. На таком лице эмоции читать трудно, оно как высечено из серого бетона. У нас в депо не принято кривляться. Они говорили при мне минут сорок.
И они были абсолютно уверены, что я понимаю их не больше, чем кусок стейка на моей тарелке.
Они обсуждали нас.
