Публикации канала «Уютное чтение|Рассказы и истории»

Миллионы восхищались Одри Хепбёрн — её грацией и хрупкостью. При росте 170 см её талия едва достигала 51 см, а вес — 45 кг. Но за утончённой внешностью скрывались последствия детского голода и страданий. Именно эта хрупкость позже усложнила её путь к материнству. Одри провела детство в оккупированной фашистами Голландии. В 1944 году её семья столкнулась с арестами, бомбёжками и голодом. Девочке пришлось почти месяц прятаться в заброшенном подвале с крысами, питаясь чем придётся. В это время она заболела инфекционным гепатитом, и чудом была спасена лекарствами, купленными матерью на последние деньги. Эти годы оставили глубокий след на здоровье и психике. Взрослая Одри страдала бессонницей, частыми обмороками и симптомами анорексии, могла есть только небольшие порции, а во время депрессий замещала еду сигаретами. Нарушения эндокринной системы мешали ей забеременеть. В браке с Мелом Ферером она пережила шесть выкидышей. Один из самых драматичных случился во время съёмок фильма «Непрощённая». Герои́ня должна была управлять лошадью, а Одри была беременна. Режиссёр настоял на трюке, и после падения актриса получила переломы позвонков и рёбер, а вскоре случился выкидыш. «Я никогда не была ближе к ощущению, что теряю рассудок», — вспоминала она. Дома её ждала детская мебель и набор одежды розового и голубого цвета, которые она сама связала, не зная, кто родится — мальчик или девочка. Лишь спустя шесть лет брака, 17 июля 1960 года, родился живой и здоровый сын Шон — «Божий дар». Дома Одри называла его Пух, в честь Винни-Пуха. После появления второго сына актриса полностью посвятила себя семье: «Я ни на минуту не пожалела о том, что решила уйти из кино ради своих детей»

ОДИНОКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА Сегодня вспомнила Катерину Матвеевну, нашу учительницу. Статная, строгая, с пучком седых волос. Её побаивались, но уважали. Жила одна в домике с резными наличниками, который утопал в цветах. Детей не было, замуж не вышла. Деревенские бабы шептались: сердце у неё накрахмаленное, холодное. А я-то знаю: самые тихие омуты — самые глубокие. Была у неё тайная, странная любовь — Митька Ромашкин. Первый сорванец на селе: стекло разобьёт, в чужой огород залезет. Отец пил, мать на ферме надрывалась. Вся деревня рукой махнула: «Пропащий». Только Катерина Матвеевна в нём что-то видела. Я сама видела, как она сунет ему в карман пирожок, как оставит после уроков и терпеливо объясняет задачки. А он фыркает, а она тихо: «Сиди, Дмитрий. Без науки ты как дерево без корней». Потом случилась беда. Митька, ему лет четырнадцать, сцепился с сыном председателя, тот разбил голову. Шуму было на всё Заречье. Собрали собрание в школе. Полный зал, все гудят: «Наказать! Исключить!» Мать его плачет, а Митька бледный, губу закусил. И тут встала Катерина Матвеевна. Выходит на середину, тихая, строгая. Говорит своим звенящим голосом: «Я хочу взять Дмитрия на поруки. Виноваты мы все, кто видел, как пропадает душа, и отворачивался. Если он сделает ещё шаг — судите меня вместе с ним». Это был крик души. Люди поверили. Разошлись. С того дня Митька будто подменили. Дрова колол, воду носил, огород полол. Она просто была рядом: чай, суп, разговоры о книгах и звёздах. Лечила его душу. И он оттаял, выучился, уехал в город на инженера. Приезжал редко, но первым делом — к ней. А потом Катерина Матвеевна слегла. Сердце. Я приходила каждый день. Она таяла как свеча. Однажды взяла меня за руку: «Семёновна, открой шкаф, там шкатулка». Я достала старую, обтянутую бархатом. Внутри лежала фотография и гладкий речной камешек. — Это мой брат, Ванечка. Он был таким же… беспутным, светлым. Мать умерла, я ему и за сестру, и за мать. Работала в школе, строгая до ужаса. Думала, порядок — главное. А ему воли хотелось. Я его муштровала, за каждую двойку отчитывала. Он замкнулся. А я, гордая, думала: «Поймёт потом». Не успел. В семнадцать подрался из-за девчонки, упал неловко, ударился о ступеньку. И всё. Несчастный случай. А я знаю, кто виноват. Я. Она посмотрела на меня полными слез глазами. «Если бы я была ему не учительницей, а сестрой… Я сама построила стену. И в тот день умерла вместе с ним. Осталась только оболочка». — А потом в мой класс пришёл этот мальчик, Митька. Тот же взгляд, та же непокорность. Будто Ваня вернулся. Жизнь дала второй шанс. Я поклялась: на этот раз не совершу ошибки. Буду любить не за что-то, а вопреки. Он не родня мне по крови. Он родня по боли. Моё искупление. Она попросила позвонить Мите. Он примчался. Вошёл, опустился на колени у кровати: «Катерина Матвеевна, родная…» А она погладила его по голове: «Хороший ты вырос, Дима…» И умерла у него на руках. Вот и думай потом: можно ли любовью к одному искупить вину перед другим? И спасая чужую душу — спасаем ли свою?

Девочка и птица с перебитым крылом Каждое утро девочка проходила мимо парка по дороге в школу. И каждое утро она видела одну и ту же картину: на скамейке сидел старик, а рядом с ним на спинке сидела маленькая серая птичка. Девочка сначала не обращала внимания, но потом заметила, что птица никогда не улетает. Даже когда мимо бегали собаки или громко играли дети — птица сидела и смотрела на старика. Однажды девочка не выдержала и подошла. — Почему ваша птица не улетает? — спросила она. Старик улыбнулся и протянул руку. Птица перепрыгнула на его палец, и девочка увидела, что одно крыло у неё сломано — старое, неправильно сросшееся. — Её подбил мальчишка из рогатки два года назад, — сказал старик. — Она упала, и я подобрал её. Кормил, поил, сделал для неё маленькое гнездо дома. Она поправилась, но летать уже не могла. — И теперь она живёт у вас? — спросила девочка. — Нет, — ответил старик. — Она живёт здесь. Каждое утро я выпускаю её из клетки, она садится на моё плечо, мы идём в парк. Она может уйти в кусты, доползти до дерева, попробовать взлететь. Но она остаётся со мной. — Почему? — удивилась девочка. — Потому что однажды, когда она пыталась уползти в траву, я не стал её ловить. Я сел на скамейку и ждал. Через час она вернулась. Она поняла, что я не держу её. Что она может уйти — и я не буду злиться. И тогда она выбрала остаться. Девочка посмотрела на птицу. Та сидела на пальце у старика и чистила пёрышки. — А если однажды она всё-таки уйдёт? — спросила девочка. — Значит, ей так нужно, — сказал старик. — Я буду помнить её. И буду рад, что два года у меня было это маленькое чудо. Девочка выросла. У неё было много друзей, потом муж, потом дети. И каждый раз, когда кто-то уходил из её жизни, она вспоминала старика и птицу с перебитым крылом. Она не держала. Она ждала. И иногда они возвращались. А иногда нет. Но она ни разу не пожалела, что отпустила.

B дeвятнaдцать лeт Кceния забepеменела. Девушка никак не ожидала, что это пpoизойдет, именно тогдa, когда она первый раз в жизни решится вступить в отношения пoдобного рода. Поэтому, о том, что ждет ребенка, Ксения поняла не сразу. А, когда поняла, изменить ничего было нельзя. Родители не смогли смириться с позором дочери и выгнали ее из дома. Бабушка Ирина Петровна, оказалась мудрее: – Ничего, внученька, дал Бог дитя, даст и на дитя. Справимся. Она не пилила Ксению за произошедшее, никогда ни в чем не упрекала. Наоборот: вплотную занялась здоровьем внучки, ее питанием, следила, чтобы та регулярно бывала на свежем воздухе. Сына, который родился здоровеньким и в срок, Ксения назвала Кириллом. В честь дедушки – мужа любимой бабули. Ирина Петровна с появлением правнука будто помолодела. Помогала внучке во всем. А, когда малыш подрос, отпустила Ксению на работу. – Не волнуйся за нас, милая. Мы справимся, – успокаивала она молодую маму, – Кирюша наш – золотой человечек. Прямо как его дедушка. Тихий, спокойный и кушает хорошо. Работай спокойно. Лишняя копеечка нам не помешает. Шло время. Кирилл рос добрым и смышленым мальчишкой. Мама и бабушка гордились его успехами в садике, а потом и в школе. Часто вечерами семья любила посидеть вместе, поговорить, послушать рассказы Ирины Петровны о пpoшлом, о ее молодости. Однажды, когда бабушка вспомнила пpo свое детство, школу и первую любовь, Кирилл спрocил: – Бабуль, а ты красивая была в молодости? – Не знаю. Это как со стороны посмотреть. – А фотки у тебя есть? – Как не быть? Сейчас покажу. Ирина Петровна пошла в свою комнату и вынесла старинный альбом, который до этого не показывала внуку. – Вот смотри. Это я в десятом классе. А это – уже на заводе. – Да ты ж красавицей была! – воскликнул Кирилл и удивленно взглянул на бабушку. – А это кто? – мальчик показал на мужчину рядом с ней. – Это дед твой – Кирилл Иванович. Золотой был человек. – А это? – внук продолжал задавать вопросы. – А это мой сын, а твой дедушка – Сергей Кириллович. – Сын? А он давно умер? – спросил мальчик. – Почему умер? – нахмурилась бабушка, – Живехонек. – Что-то я не понял… Ксения, которая тоже рассматривала фотографии, которые давно не видела, встала и вышла из комнаты. Ну как она могла объяснить подростку, почему родные дедушка и бабушка до сих пор не простили свою «беспутную» дочь и ни разу не взглянули на внука. Ирина Петровна не стала лгать Кириллу, который с детства доверял ей во всем.

НЕ ОТДАМ НИКОМУ Стоит перед глазами лицо Тамары: прибежала ко мне в конце октября, растрёпанная, сапоги в грязи. Села на кушетку, закрылась руками. — Всё, Семёновна, рухнула жизнь. Двадцать два года с Витей душа в душу, а теперь врозь. Я вздохнула. Знаю их со свадьбы — крепкая пара. Избу сами срубили, хозяйство образцовое. Одно горе: детей Бог не дал. Сперва надеялись, потом смирились. Всю нерастраченную ласку Тамара на телят да на грядки пустила. И вот сидят они за ужином, Витя и говорит: «Тихий у нас дом. Давай мальца из интерната возьмём». Для Тамары это как гром: «Чужая кровь, гены неведомые! Что люди скажут? Не смогу чужого полюбить». Виктор замкнулся, в доме поселилось тяжёлое молчание. В ноябре принесла почтальонша письмо: умерла троюродная сестра Виктора, остался сын Димка, двенадцать лет. Кругом сирота. Виктор говорит: «Родная кровь пропадает. Не по-людски пацана в интернат сдавать». Тамара согласилась нехотя — думала, поглядят и успокоятся. Съездили, привезли парня. Стоит на пороге — сжался, ощетинился, смотрит исподлобья. Зашёл в избу, пахнущую пирогами, рюкзак к ноге прижал, молчит. Щей не ест, спасибо буркнет — и в комнату. Тамара ко мне: «Не могу, чужой домовой. Витя к нему, а он зыркает. Я рубашку перешила — на пол сбросил. Нет ниточки». Я ей тогда: «Дерево после пересадки болеет, а парень не дерево — у него мамки не стало. Терпение нужно». Ушла задумчивая. Зима выдалась ранняя. Виктор во дворе плотничал, Димка сначала отсиживался, а потом вышел на крыльцо — смотрит. На другой день Виктор молча положил рядом с верстаком старые рукавицы — малого размера. А через пару дней соседки видели: дрова вместе пилят, двуручной пилой. Тамара хитрить стала: перестала лезть с расспросами. Поставит кружку горячего молока с мёдом — и спиной к печи. Слушает, как пьёт, и сердце оттаивает. Заметила — кашляет по ночам, положила носки тёплые. Утром надел и буркнул: «Спасибо». Тамара потом признавалась: от этого робкого «спасибо» камень с души свалился. Перед Рождеством заговорил Виктор про бумаги — опеку оформлять. «После праздников в интернат ехать, документы сдавать». А Димка в сенях услышал только «в интернат» да «сдавать» — и решил, что отдают его назад. Кинулась Тамара звать ужинать — нет парня! Куртки нет, шапки нет, следы метель заметает. Подняли соседей. Мороз жжёт, ветер с ног сбивает, а Тамара бежит впереди всех по сугробам, платок сполз, кричит: «Димочка! Сыночек! Отзовись!» Нашёл Виктор — забился волчонок в старую баню, в угол, дрожит, синий весь. Принесли в избу. Тамара на колени рухнула, руки его ледяные своими щеками греет, плачет: «Куда ж ты в стужу, глупый?» А Димка зубами стучит, смотрит исподлобья, слёзы градом: «Сами... обратно сдать хотите... Я слышал... Не отдавай меня им... Я дрова поколю, воду буду носить... Только не в детдом...» Тамара как ахнет. Обхватила его, прижала, лицо в макушку спрятала: «Никому не отдам, сыночек. Бумаги — чтоб ты насовсем наш стал. Никому, слышишь? Мой ты…» Виктор у косяка стоял, отвернулся к окну — плечи вздрагивают. Я потихоньку вышла в сени: нечего чужим глазам делать, когда семья рождается. По весне Димка с Виктором весь огород перекопал. Идёт по улице, увидит Тамару у калитки — кричит на всю деревню: «Мам, а мы с папой забор починили!» А она расцветает. Искали люди счастье далеко, а оно само на порог пришло. Как вы считаете, милые мои: можно ли полюбить чужого ребенка так же сильно, как родного?

Дорогая жена! Пишу тебе это письмо, чтобы сообщить, что я тебя покидаю навсегда. Я был хорошим мужчиной и любящим мужем семь лет, и ничего не получил взамен… Последние две недели были особенно ужасны. Последней соломинкой стал звонок твоего босса, который сообщил, что ты уволилась с работы. На прошлой неделе ты пришла домой и даже не заметила, что я сделал новую стрижку, приготовил твоё любимое блюдо на ужин и даже надел новенькие шёлковые трусы. Ты поела за две минуты, пересмотрела все свои мыльные оперы и сразу отправилась спать. Я давно не слышал, чтобы ты говорила, что любишь меня; ты не хочешь заниматься чем-нибудь что объединяет мужа и жену. Или ты встречаешься с кем-то ещё, или ты меня разлюбила? Что бы то ни было, я ухожу. Твой БЫВШИЙ МУЖ P. S. И даже не пытайся меня найти. Мы с твоей сестрой переехали в Западную Вирджинию навсегда! Счастливо оставаться. ____________________________________________________ Дорогой бывший муж! Давно меня ничто так не радовало, как твоё письмо. Действительно, мы женаты семь лет, хотя до хорошего мужчины тебе ой как далеко. Я смотрю мыльные оперы, чтобы заглушить твоё постоянное нытьё. Впрочем, последнее время и это не помогает. Я ЗАМЕТИЛА твою новую стрижку на прошлой неделе, но всё что я хотела сказать — это «Ты выглядишь совсем как баба!» Поскольку мама учила меня говорить только хорошее или промолчать, я предпочла второе. А когда ты приготовил моё любимое блюдо, ты наверное перепутал меня с моей сестрой, потому что я уже семь лет не ем свинину. Кстати, о новых шёлковых трусах: я отвернулась потому, что на них ещё оставался ценник на $49.99; возможно, просто так совпало, что тем утром моя сестра заняла у меня 50 баксов. Тем не менее, я всё ещё любила тебя, и думала, что мы сможем ужиться. Поэтому, когда я выиграла в лотерею 10 миллионов долларов, я бросила работу и купила два билета до Ямайки. Но придя домой, я обнаружила, что ты уехал. Ну что ж, наверное, ничто не случается просто так. Надеюсь, что ты будешь счастлив в новой жизни. Мой юрист сказал, что благодаря твоему письму, ты не сможешь вытянуть из меня ни копейки. Так что удачи! Твоя бывшая жена, богатая и свободная! P. S. Не знаю, говорила ли я тебе это когда-нибудь, но моя сестра Карла при рождении была Карлом… Хорошего дня!

Физику я прогуливала, потому что не любила Ирину Петровну. За снобизм, за разделение учеников на перспективных и не очень, а также за откровенный интерес к социальному статусу семей. Это проскальзывало в отдельных фразах и высокомерной манере общения. А иногда просто висело невидимым свинцом в воздухе. В середине учебного года Ирина Петровна придумала унизительный опрос. Зайдя в класс перед уроком, она попросила поднять руки тех, у кого родители имеют высшее образование. Я как-то сразу сообразила, что к чему, и моя тощая, длинная плеть сама потянулась вверх. Учитель обвела взглядом класс и немного споткнулась на мне. К тому времени я уже зарекомендовала себя махровым крeтинoм, поэтому выбивалась из системы координат Ирины Петровны. Затем она выдала бумагу и попросила написать профессии родственников. Я почувствовала, как маленькая ложь растёт и превращается во что-то огромное, но очень тёплое и приятное для меня. Склонившись над белоснежным листом, я красивым почерком вывела: «Хирурги». Немного подумав, дописала: «Оба». Придумывать каждому родителю престижную профессию мне было лень, а отливать пули про династию хирургов — это пожалуйста. Весь следующий месяц Ирина Петровна удивлялась, как в семье хирургов выросла бестолковая лань, но тем не менее отношение ко мне стало более лояльным. В конце концов любопытство взяло верх, и, зацепившись за какой-то незначительный повод, она вызвала в школу маму. Недели две я тянула кота за хвост, рассказывая, что мама ежедневно оперирует и прийти пока никак не может. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ — Ну, пусть тогда придёт отец, — не унималась Ирина Петровна. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ Папа в то время ходил в море, поэтому я почти не соврала, сказав, что он в командировке преподаёт хирургию арабским студентам. На самом деле папа писал в письмах, что гоняет шваброй по кораблю двух арабов, которые всё время молятся и не хотят работать. Можно было послать в школу бабку Иллюзию Андреевну, но я боялась за хрупкий мир интеллектуалов. Поэтому мы с подружкой Ленкой решили отправить Колю. Коля — это Ленкин дядя. Художник и по совместительству рaздoлбaй. Он был старше нас всего лишь лет на десять, но, как говорится, сгорел сарай — гори и хата. Пусть у меня будет молодой, талантливый отец, заведующий кафедрой хирургии. Если я вам скажу, что беседа Ирины Петровны с Колей приняла максимально неожиданный поворот, то, наверное, не скажу ничего. Немного посетовав, что Елена не хочет учить физику, она перешла к своему племяннику, которому требуется операция на печень. Печень Коля мог только нарисовать, поэтому, записав диагноз и пообещав посовещаться с коллегами на кафедре, свалил в закат. Дома, выложив передо мной и Ленкой анамнез больного, Николай попросил уволить его с кафедры хирургии. Что дальше, спросите вы меня? А ничего интересного. Если бы не мой классный руководитель, мы бы скорее всего каким-то образом прооперировали бы племянника Ирины Петровны, но Людмила Ильинична знала моих родителей. Когда она позвонила к нам домой, мама обещала на правах практикующего хирурга вырвать мои ноги без наркоза, но обещание своё не сдержала, потому что тоже врушка.

Старики Надежда и Иван всю жизнь прожили в деревне Петрово. Когда-то здесь кипела жизнь: школа, ферма, поездки в цирк и театр. Но к 75 годам деревня опустела — молодёжь уехала. Их дети, Фёдор и Нина, давно жили в городе. Дети уговаривали родителей продать дом: «Не хватит ли горбатиться? Болеете без конца. Продайте дом, пока крепкий, купите квартиру рядом с нами и хорошей больницей». Старики отказывались: «Нам в городе делать нечего. Это всё равно что предать свою родину». Однажды Надежда перенесла небольшой инсульт. Иван испугался и сдался: «Давайте попробуем. Найдётся хороший хозяин — переедем на доживание». Нина дала объявление. Первым приехал молодой состоятельный парень на джипе. Он оглядел дом и заявил: «Сараи сносить, двор — тоже. Сад старый — вырублю, всё сожгу. Будет зона отдыха». Потом потребовал скидку и уехал. Иван обнял побледневшую жену: «Не будем такому лиходею продавать. Отстоим наш дом». На следующий день явилась пара заводчиков с крупной собакой. «У нас четыре пса, огород ни к чему, землю под выгул. Сараи — под корма». Собака носилась по грядкам, топча всё. «Затопчут, загадят наш сад! — вздыхал Иван. — Не хотят работать, наживаются на животных». Надежда: «Не дадим на поругание». Через неделю приехали пенсионеры из города: «Нам как дачку, наездами. Леса, картины писать. Урожай не нужен — мы путешествуем, на море, на лечебные грязи». Старики засмеялись: «Чем наша грязь хуже?» Тут вошла дочь Нина: «Люди согласны. Не угодишь вам!» Иван твёрдо ответил: «Ничего продавать не будем. Передумали». Надя добавила: «Не можем доверить дом тем, кто не любит землю, не хочет поклониться ей». Нина махнула рукой: «Так и знала! Живите как хотите». Так закончились торги. Старики успокоились и со смехом вспоминали эту попытку. Надя спросила: «Если бы хорошие люди попались, продал бы?» Иван покачал головой: «Если продадим, ты долго не проживёшь». А она в ответ: «Нельзя нам никуда от своей земли и крыши». Вскоре приехали дети и твёрдо решили оставить дом в семье. «Нас много — внуки, правнуки. Дом сам пригодится. Будем помогать, а вы живите до ста лет». Фёдор обнял отца: «Чуть не угробили вас этой продажей. Простите». Иван улыбнулся: «Зато проверили нашу связь с родиной. Тут нам и помирать». И пошла жизнь по-прежнему — тихо, с заботами. Господь отвёл старикам ещё много лет. Верно говорят: старое дерево долго скрипит. И каждый свой день рождения Иван повторял: «Хранит нас наш дом-то, а, Надя?»

— Ты опять звонишь маме, чтобы пожаловаться на меня?! Мне надоело жить втроем с твоей мамочкой! Я ухожу к настоящему мужчине, который сам решает проблемы! — Мам, она продолжает складывать свои вещи. Да, прямо сейчас. Стоит спиной ко мне и запихивает одежду в кофр! — голос Эдуарда звучал возмущенно, но в этой показной ярости сквозила отвратительная, липкая беспомощность человека, не способного самостоятельно принять даже самое примитивное решение. Он стоял посреди спальни, вцепившись потными, побелевшими от напряжения пальцами в смартфон так, словно это был единственный спасательный круг в его стремительно идущей ко дну жизни. Экран телефона ярко светился в полумраке комнаты, транслируя активный вызов на громкой связи. — А ты почему стоишь и смотришь на это, как истукан?! — резко, с неприятным металлическим лязгом гаркнул из динамика дребезжащий старческий голос. — Забери у нее сумку немедленно! Покажи, кто здесь главный! Вытряхни всё на пол! Карина аккуратно разгладила рукава темно-зеленого кашемирового джемпера, сложила его идеальным прямоугольником и бережно опустила на дно широкого кожаного чемодана. Ее движения были выверенными, плавными и абсолютно лишенными суеты. Она не бросала вещи, не комкала ткань и даже не соизволила повернуть голову в сторону мужа, который неуклюже топтался на ворсистом ковре в метре от нее. Эдуард покорно ждал дальнейших инструкций от своего карманного суфлера, тяжело и прерывисто дыша через приоткрытый рот. — Карина, ты слышала?! Оставь вещи! — рявкнул он, делая неуверенный, дерганый шаг вперед, но тут же останавливаясь, словно наткнулся на невидимую бетонную стену. 👀👀 Из динамика мгновенно раздалось раздраженное кряхтение, сопровождаемое шуршанием, будто собеседница на том конце провода нервно ерзала в кресле.

УРОК ОТЦА НА ВСЮ ЖИЗНЬ Когда моему сыну было лет семь, и мы всей пока еще маленькой семьей ехали куда то за город. Заехали на заправку, купили мороженного и едем, получаем удовольствие, лето, жара, мороженное, жена, сын, благодать… Тут мой сын открывает окно и выбрасывает обертку. Скорость автомобиля была небольшой и я смог очень быстро сориентироваться и припарковать машину на обочину. Молча вышел из машины, открыл багажник, освободил от продуктов один из ашановских пакетов, вывел сына из машины и попросил собрать весь мусор с обочины. У сына гордыня, еще и жена попыталась заступиться… Но женщина была отправлена в машину слушать музыку, а сыну объяснил что пока он не принесет мне полный пакет мусора мы дальше не поедем, и соответственно всех «ништячков» обещанных нами уже не будет. Сын в начале со слезами, а потом с каким то азартом на глазах пошел собирать мусор. Я взял второй пакет и пошел рядом. За неполных полчаса мы очистили маленький участок дороги от следов жизнедеятельности нашего народа и вернулись в машину. Далее я объяснил сыну почему он пошел собирать мусор — потому что Россия это его Родина, а Родину надо любить. Говорил много, нудно (как считает моя жена), с примерами, но так чтоб он понял. А в конце сын спросил: — А почему ты пошел собирать за мной? — То что ты бросил обертку в окно — это в первую очередь моя ошибка. Я упустил что-то в твоем воспитании, и поэтому должен был понести наказание вместе с тобой... Скоро сыну будет 13 лет, у него две маленькие сестренки, и вчера я удовольствием наблюдал как он учит их не мусорить… Спасибо моему отцу — его жизненная мудрость при нашем воспитании так сильно мне помогает правильно поучать своих поучат.

СЕГОДНЯ СУББОТА. КАК ЭТО — ГОЛОВА БОЛИТ! НАДО БЫТЬ В ФОРМЕ! - Киcoнька, ты чeго это лeжишь? Мы что, yжинать нe бyдем? - Милый, извини, y мeня голoвa oчeнь болит. - Как это голoвa болит? Сегодня же суббота! - Ну и что? - Как это «ну и что»? Мы же с тобой по субботам, того… этого. - Извини, забыла. Вот полежу пару часиков, может, пройдет. - Лежи, дорогая, хоть два, хоть три часа. А я пока сам ужин приготовлю. - Что бы я без тебя делала! Там в морозильнике есть пакет с замороженным фаршем… - Сейчас поищу… Вот это? - Нет, это не фарш. Это печень. - Пойду еще пошарюсь… А это вот не фарш, случайно? - Случайно не фарш. Это просто мясо. Подожди, сейчас я поднимусь и сама его тебе найду… На вот, занимайся, а я пойду, прилягу. - Птичка моя, но он же как камень. Это же он до следующей субботы будет оттаивать! - Положи в микроволновку, буквально на полминутки… Хотя, подожди. Боюсь, ты его сваришь. Сейчас встану и сама оттаю… Все, готово. Пойду прилягу. - Конечно, ложись. Сегодня же суббота. Тебе надо быть в форме. А я сейчас быстренько наваляю… этих… как их… котлеток… Слушай, а они почему-то не получаются, разваливаются и к рукам липнут… - Ты яйцо туда положил? - А, вон оно что! Ну, положил. И сколько оно здесь должно полежать? - О боже! Подожди, я иду к тебе… Вот так вот это делается и вот так. Запомнил? - Да что тут запоминать? А ты иди, приляг. Я тебя позову, когда будет готово. Отдыхай, рыбонька, готовься вкусно поужинать, при свечах. Сегодня же у нас суббота! - Да помню, помню! Жарь давай свои котлеты. - Так, на чем: на растительном или сливочном масле? А может, на сале? - На моих слезах! Ты дашь мне сегодня отдохнуть? - Успокойся, сердынько мое! Я решил пожарить наши котлетки сразу на всем. Вкус должен быть – обалдеешь! Вот, пусть жарятся, а я пока телевизор посмотрю. - Какой телевизор, придурок? Они же у тебя уже горят! - А я думаю, чем это так не очень вкусно у нас на кухне запахло... Ой, как у меня голова разболелась! - Иди приляг. Сама ужин приготовлю! Из тебя кулинар, как из самовара круизный лайнер. - Действительно, ласточка, лучше я прилягу. Тем более, что большую часть работы я уже сделал. А мне надо отдохнуть. Сегодня же у нас суббота, мне надо быть в форме!..

Когда-то муж преподал мне бесценный урок. Я сперва его не поняла и надула губы. Посчитала толстокожим и упрямым ослом, ничего не смыслящим в семейной жизни. И только спустя время осознала, насколько он был прав. Мы поженились далеко не юными: ему исполнилось 42 года, мне — 36 лет. Оба состоявшиеся, реализованные и имеющие на все свою точку зрения. Первое время пребывали в эйфории, а потом незаметно, чересчур увлекшись новым статусом и обустройством семейного гнездышка, я стала совершать одну глупость за другой. Забросила степ-аэробику и курсы английского языка в пользу выпечки малиновых кексов и чистки ковров. Звонила ему на работу и интересовалась продажей сегментных шаровых кранов серии Flow-Tek S-19. Шила лоскутные покрывала, собирала на службу «тормозки» и утюжила простыни с двух сторон. Вырезала фетровых зайцев и закатывала лечо. Освоила декупаж и соление скумбрии. Похудела, издергалась, пытаясь стать идеальной хозяйкой, и загнала себя в состояние жертвы. Тот день помню, как сейчас. Наступила первая суббота ноября, зарядил дождь, смахивающий на серо-зеленый чай, и на кухне с самого утра горел свет. Он пил молоко и с раздражением наблюдал, как нарезаю сыр, холодную телятину и помидоры. Трижды повторил, что будет только молоко и никаких сэндвичей. Я кудахтала и мыла разделочную доску. Наконец-то не выдержал: — Послушай, мне не нужно служить, подавать обеды из пяти блюд, стерилизовать чашки и унитаз. Мы не рабы друг другу, и я не вся твоя жизнь, а всего лишь часть. По счастливой случайности мы встретились, влюбились и нашли общий знаменатель. Точку стыковки. Место, в котором хорошо вдвоем. Все остальное — это личное. Так что не пытайся в меня врасти и не ставь мои интересы во главе угла. Не нужно быть лучше или хуже, просто оставайся собой. Той, которую полюбил. Легкой, полной задора и драйва. А ты сейчас растворяешься во мне и уходишь в тень. Он швырнул стакан в раковину и отправился в спортзал. Я осталась посреди развороченной кухни, пытаясь переварить сказанное. Усилием воли проглотила набежавшие слезы, выбросила слоеное тесто, оставила в покое сотейники и запихнула в чемоданы декоративные подушки. Умылась, позвонила учительнице английского и открыла файл с незаконченным рассказом. С тех пор я не хозяйка, не мастерица по коклюшным кружевам и не менеджер по продажам шаровых кранов. Не служу, не пытаюсь угодить и ничего не доказываю. С тех пор я — просто я.

ВЫБРАЛА ДЕДА Однажды в мой медпункт зашла Варя, принесла баночку липового мёда: «Дед велел, чтоб не болели». Я смотрела на неё и вспоминала, какая буря кипела в Заречье, когда она родилась. Семья у них строгая. Дед Матвей Савельич – хозяин крепкий, кремень. Берег дочку Дашку, мечтал выдать за хорошего парня. А она влюбилась в студента Виктора Горшкова. Тот поиграл и уехал. Зимой Дашка отцу в ноги упала. Матвей кричал так, что собаки прятались: «Ты где совесть потеряла? Чтоб духу приблудного не было!» Руки ходуном ходили, но в глазах – боль, не злоба. Родилась Варя. Дед молча проходил мимо люльки: «Сама нагуляла, сама и расхлебывай». Так шли месяцы. Однажды зашла я к ним. Дашка поливала, Пелагея у соседки. Варя проснулась и заплакала. Матвей отложил шило, подошёл к люльке, спрятал огромные руки за спину. «Чего надрываешься? Мокрая, поди?» – буркнул, а голос дрожит. Девочка затихла, ручонку выпростала. Матвей подхватил её – осторожно, словно хрусталь. Прижал к выцветшей рубашке, зашептал: «Ишь, глазастая... Расти давай, егоза». И сердце его раскололось – обида вытекла, осталась любовь. С того дня всё переменилось. Дашка вышла за хорошего парня, Тимофея, а Варя почти всё время у деда с бабкой жила. Он ей качели смастерил, сказки рассказывал. Один раз соседка ляпнула «безотцовщина», а Матвей подошёл: «Ещё раз услышу – забор по бревнышку раскатаю. У неё отец есть. Я ей отец». И больше никто не смел. Выросла Варя – умница, в медицинское собралась. И тут приезжает в Заречье Виктор Горшков, уже председатель райпотребсоюза. Жена хворала, детей не нажил. Решил вспомнить про родную кровь. Пришёл к Матвею. Гостинцы выложил, говорит сладко: «Варечка, я тебя в техникум устрою, дом кирпичный отдам. Одно условие: запишу на свою фамилию. Будешь Варвара Викторовна Горшкова». Матвей поник: «Твоя жизнь, решай сама». Варя встала, подошла к деду, положила руку на плечо. Спокойно сказала: «Спасибо, Виктор Николаевич. Только я – Варвара Матвеевна. И другого мне не надо. Деда своего ни на какие хоромы не променяю». Виктор пожевал губами, хлопнул калиткой – и укатил. А Матвей Савельич обнял Варю, уткнулся в передник и заплакал. Плакал наш старый кремень – и слёзы смыли всю боль почти двадцати лет. Теперь Варя – фельдшер, замужем, правнука ему родила. Старик сдал, но как возьмёт малыша – снова горы свернуть готов. Что сильнее – зов крови, деньги или тихая любовь, что трудом и заботой растёт? Как считаете? Смогла бы Варя стать счастливой, если б отчество сменила?

ВЫБРАЛА ДЕДА Однажды в мой медпункт зашла Варя, принесла баночку липового мёда: «Дед велел, чтоб не болели». Я смотрела на неё и вспоминала, какая буря кипела в Заречье, когда она родилась. Семья у них строгая. Дед Матвей Савельич – хозяин крепкий, кремень. Берег дочку Дашку, мечтал выдать за хорошего парня. А она влюбилась в студента Виктора Горшкова. Тот поиграл и уехал. Зимой Дашка отцу в ноги упала. Матвей кричал так, что собаки прятались: «Ты где совесть потеряла? Чтоб духу приблудного не было!» Руки ходуном ходили, но в глазах – боль, не злоба. Родилась Варя. Дед молча проходил мимо люльки: «Сама нагуляла, сама и расхлебывай». Так шли месяцы. Однажды зашла я к ним. Дашка поливала, Пелагея у соседки. Варя проснулась и заплакала. Матвей отложил шило, подошёл к люльке, спрятал огромные руки за спину. «Чего надрываешься? Мокрая, поди?» – буркнул, а голос дрожит. Девочка затихла, ручонку выпростала. Матвей подхватил её – осторожно, словно хрусталь. Прижал к выцветшей рубашке, зашептал: «Ишь, глазастая... Расти давай, егоза». И сердце его раскололось – обида вытекла, осталась любовь. С того дня всё переменилось. Дашка вышла за хорошего парня, Тимофея, а Варя почти всё время у деда с бабкой жила. Он ей качели смастерил, сказки рассказывал. Один раз соседка ляпнула «безотцовщина», а Матвей подошёл: «Ещё раз услышу – забор по бревнышку раскатаю. У неё отец есть. Я ей отец». И больше никто не смел. Выросла Варя – умница, в медицинское собралась. И тут приезжает в Заречье Виктор Горшков, уже председатель райпотребсоюза. Жена хворала, детей не нажил. Решил вспомнить про родную кровь. Пришёл к Матвею. Гостинцы выложил, говорит сладко: «Варечка, я тебя в техникум устрою, дом кирпичный отдам. Одно условие: запишу на свою фамилию. Будешь Варвара Викторовна Горшкова». Матвей поник: «Твоя жизнь, решай сама». Варя встала, подошла к деду, положила руку на плечо. Спокойно сказала: «Спасибо, Виктор Николаевич. Только я – Варвара Матвеевна. И другого мне не надо. Деда своего ни на какие хоромы не променяю». Виктор пожевал губами, хлопнул калиткой – и укатил. А Матвей Савельич обнял Варю, уткнулся в передник и заплакал. Плакал наш старый кремень – и слёзы смыли всю боль почти двадцати лет. Теперь Варя – фельдшер, замужем, правнука ему родила. Старик сдал, но как возьмёт малыша – снова горы свернуть готов. Что сильнее – зов крови, деньги или тихая любовь, что трудом и заботой растёт? Как считаете? Смогла бы Варя стать счастливой, если б отчество сменила?

Я увидела, как мой муж тайком отдаёт свою куртку бездомному. И полюбила его ещё сильнее Мы шли с работы, холодно, ветер. У перехода сидел бездомный, грязный, замёрзший. Я прошла мимо, даже не взглянула. Муж замедлил шаг, потом остановился. Я оглянулась — он снимает с себя куртку, дорогую, новую, которую я ему подарила на день рождения. Подходит к бездомному, накидывает на плечи. Тот смотрит, не понимает. Муж говорит: «Носи, брат. Зима близко». Возвращается ко мне, а сам в одной рубашке, дрожит. Я говорю: «Ты что, с ума сошёл? Это же новая куртка!» Он пожимает плечами: «Он замёрз. А я дойду». Мы дошли до дома. Я поставила чай, укутала его пледом. А он сидит, улыбается и говорит: «Лен, у нас есть дом, есть еда, есть тёплые вещи. А у него ничего. Как я мог пройти мимо?» Я смотрела на него и влюблялась заново. Мы живём 10 лет, я знаю его привычки, недостатки, слабости. Но в тот момент я поняла: я вышла замуж за самого доброго человека на свете. Я купила ему новую куртку, такую же. А ту, старую, он больше не вспоминал. Но я вспоминаю. Каждый раз, когда он меня бесит, я думаю о том дне. И всё проходит.

ВЫБРАЛА ДЕДА Однажды в мой медпункт зашла Варя, принесла баночку липового мёда: «Дед велел, чтоб не болели». Я смотрела на неё и вспоминала, какая буря кипела в Заречье, когда она родилась. Семья у них строгая. Дед Матвей Савельич – хозяин крепкий, кремень. Берег дочку Дашку, мечтал выдать за хорошего парня. А она влюбилась в студента Виктора Горшкова. Тот поиграл и уехал. Зимой Дашка отцу в ноги упала. Матвей кричал так, что собаки прятались: «Ты где совесть потеряла? Чтоб духу приблудного не было!» Руки ходуном ходили, но в глазах – боль, не злоба. Родилась Варя. Дед молча проходил мимо люльки: «Сама нагуляла, сама и расхлебывай». Так шли месяцы. Однажды зашла я к ним. Дашка поливала, Пелагея у соседки. Варя проснулась и заплакала. Матвей отложил шило, подошёл к люльке, спрятал огромные руки за спину. «Чего надрываешься? Мокрая, поди?» – буркнул, а голос дрожит. Девочка затихла, ручонку выпростала. Матвей подхватил её – осторожно, словно хрусталь. Прижал к выцветшей рубашке, зашептал: «Ишь, глазастая... Расти давай, егоза». И сердце его раскололось – обида вытекла, осталась любовь. С того дня всё переменилось. Дашка вышла за хорошего парня, Тимофея, а Варя почти всё время у деда с бабкой жила. Он ей качели смастерил, сказки рассказывал. Один раз соседка ляпнула «безотцовщина», а Матвей подошёл: «Ещё раз услышу – забор по бревнышку раскатаю. У неё отец есть. Я ей отец». И больше никто не смел. Выросла Варя – умница, в медицинское собралась. И тут приезжает в Заречье Виктор Горшков, уже председатель райпотребсоюза. Жена хворала, детей не нажил. Решил вспомнить про родную кровь. Пришёл к Матвею. Гостинцы выложил, говорит сладко: «Варечка, я тебя в техникум устрою, дом кирпичный отдам. Одно условие: запишу на свою фамилию. Будешь Варвара Викторовна Горшкова». Матвей поник: «Твоя жизнь, решай сама». Варя встала, подошла к деду, положила руку на плечо. Спокойно сказала: «Спасибо, Виктор Николаевич. Только я – Варвара Матвеевна. И другого мне не надо. Деда своего ни на какие хоромы не променяю». Виктор пожевал губами, хлопнул калиткой – и укатил. А Матвей Савельич обнял Варю, уткнулся в передник и заплакал. Плакал наш старый кремень – и слёзы смыли всю боль почти двадцати лет. Теперь Варя – фельдшер, замужем, правнука ему родила. Старик сдал, но как возьмёт малыша – снова горы свернуть готов. Что сильнее – зов крови, деньги или тихая любовь, что трудом и заботой растёт? Как считаете? Смогла бы Варя стать счастливой, если б отчество сменила?

Три немолодые дамы ехали в автобуcе. На одной было бордовое приталенное пальто c черной лиcьей горжеткой. На второй – фетровая шляпка c вуалью. Третья, в cветло-cером cалопе, прятала руки в белую пеcцовую муфту. Я cтояла рядом, раcкрыв рот, cмотрела на них, краcивых, румяных и шумных, и думала одну-единcтвенную мыcль: «Да как вообще такое возможно?!» — Какая-то у тебя, Анфиcа, помада блеклая! — Я прочитала, в моде нюдовые оттенки. — Где это ты прочитала? В журнале «Поликлиника»? Ха-ха-ха. — Нюдовые? От cлова ню? Не cлишком ли для 83-летней женщины? — Не надо кричать на веcь автобуc про мой возраcт, Нинель! Я cейчаc от тебя отcяду! — В нашем возраcте помада должна быть цвета пожарной машины. — Чтобы вcе понимали: «Беда поехала»? — Чтобы вcе понимали, дама наcтроена решительно, дама едет в кабаре. — Вот именно! Едет! А не работает там! Cтарухи замолкли, разглядывая друг друга, а потом дружно раcхохоталиcь. — Вообще-то я cказала невеcтке и cыну, что мы идём в драматичеcкий театр. — В драматичеcкий театр, конcерваторию и филармонию пуcть ходят те, у кого вcя жизнь впереди! — А правда, там в конце актриcа появляетcя cовершенно обнаженная? — Правда! Только я не понимаю, Анфиcа, твоей ажитации. Ты думаешь увидеть там что-то новое? В cвои 83? — Нет, я вcе-таки отcяду. Вот зачем поcтоянно напоминать женщине? — «А я яcные дни оcтавляю cебе. А я хмурые дни возвращаю cудьбе…» — неожиданно продекламировала мадам в горжетке. — Кто-то знакомый. Некраcов? — Почти. — Вчера у меня в прихожей лампочка перегорела. Потолки четыре метра. Я взобралаcь на cтремянку, выкрутила потухшую лампочку и поняла, что имел в виду Доcтоевcкий, напиcав «вcя комната ходила кругом». — Ну даёшь, принцеccа цирка! — Это давление. Делюcь изумительным рецептом, называетcя «Монаcтырcкий cоcтав». Нужны в равных чаcтях пуcтырник, шиповник, девяcил, боярышник, душица и… Что же ещё? — Коньяк! — Находчиво подcказала леди c муфтой. — «Но я тыcячу раз обрывал провода. Cам cебе кричал: ухожу навcегда…» — нараcпев процитировала горжетка, видимо, большая любительница попмузыки. — Еcенин? — Кcтати, коньяк от головной боли помогает гораздо лучше хвалëного цитрамона. — Хвалëного кем? — Моей cоcедкой Аннушкой. — Она жива ещё? Cколько ей? Девяноcто? — Какие девяноcто, 89 в прошлом меcяце иcполнилоcь! — Молодая… — Я ей тоже говорю: «Ты же молодая ещё, Анька! Чего ты в эти платки cтарушечьи рядишьcя? Да еще чёрные!» А она губки поджала и отвечает: «А в чëм же ещё, Анфиcа, женщинам нашего c вами возраcта приcтало ходить на похороны?» «Нашего c вами» — понимаете? Да я на воcемь лет её моложе! — На шеcть. — Вера! Я отcяду! — Кcтати, о похоронах. Вы заметили, что на них cовершенно пропала интрига? — Интрига?! Я так и знала, что вторая бутылка шампанcкого была лишней. — Да не интрига пропала, Ниночка, а куда-то подевалиcь вcе импозантные вдовцы… Женщины вновь уcтавилиcь друг на друга, оcмыcливая cказанное. И веcело прыcнули, как курcиcтки, чеcтное cлово. — Так чем «Принцеccа цирка» закончилаcь? — Проcидела на леcтнице минут деcять c закрытыми глазами. Думала, отcижуcь, тихонечко cлезу. Но в это время Антоша приехал… Как почувcтвовал. Открывает двери cвоим ключом, а его мать под потолком на жердочке. — Предcтавляю Антошино лицо. — Он так иcпугалcя, что у него прихватило cердце! — Cлабак. Cколько ему? — Шеcтьдеcят. — Cоcунок! — Да, но вcë-таки пришлоcь вызвать ему cкорую! — Надо было коньяка ему налить. — «Ветер плачет за окном тихо. — C выражением прочитала горжетка. — Болью отзываютcя во мне этой молодой луны крики… » — О-о, это я точно знаю, кто! Это Иван Алекcеевич Бунин! — Вcё, девочки, на выход! Кабаре зажигает огни!

— «Не нравится — дверь там»?! Это твой единственный аргумент за пять лет брака?! Я устала жить на чемоданах, боясь сказать лишнее слово 😠 — Сгребай свои папки и ноутбук в спальню, Катя. Мне завтра утром курьер привезет новое массажное кресло, и оно будет стоять именно здесь, возле розетки, прямо у окна. Антон не спрашивал разрешения и не предлагал компромиссов. Он просто подошел к широкому дубовому столу в эркере гостиной, за которым Екатерина последние три часа сводила квартальный отчет, и бесцеремонно сдвинул стопку распечатанных таблиц на самый край столешницы. Пара листов с тихим шелестом скользнула на идеальный глянцевый паркет. Он даже не опустил взгляд, чтобы посмотреть на упавшие бумаги. Вся его поза, расслабленная и по-хозяйски вальяжная, транслировала абсолютную уверенность в своем исключительном праве распоряжаться каждым квадратным сантиметром этого пространства по собственному усмотрению. — Этот стол покупался специально для моей работы на удаленке, — ровно ответила Екатерина, не делая ни малейшей попытки поднять упавшие документы. Она медленно откинулась на спинку стула и смерила мужа тяжелым, немигающим взглядом. — В спальне нет места для полноценного рабочего места. Ты прекрасно знаешь, что мне нужно где-то раскладывать чертежи и сметы. Твое игровое кресло отлично встанет в углу возле телевизора, там полно свободного пространства, которое никем не используется. — Возле телевизора плохой угол обзора на экран, а мне нужно идеальное положение, когда я играю в приставку после тяжелого дня. — Антон усмехнулся, глядя на жену сверху вниз с нескрываемым, въедливым снисхождением. Он засунул руки в карманы домашних брюк и слегка покачнулся на пятках. — И давай-ка без этих командных ноток в голосе. Стол покупался за мои деньги, стоит он на моем дорогом паркете в моей гостиной. Так что где ему находиться и для чего служить, решаю исключительно я. Собирай свои пожитки и освобождай угол прямо сейчас. Можешь работать на кухне, там тоже есть стол. — На кухне обеденный стол. За ним невозможно нормально разложить бумаги, там мало света и постоянно пахнет едой, — Екатерина продолжала сидеть абсолютно неподвижно, не выдавая ни единого признака привычной покорности, которую муж так ждал и к которой так привык. — Я не сдвинусь с этого места. Это единственная рабочая зона в квартире, и она останется моей. Тебе придется найти для своей массажной игрушки другое место, Антон.

Мы разводились с женой, стали делить нажитое. И тут незадача. -Забирай этого! - сказала жена. -Вы с ним — два сапога пара! Так в нашем доме появился красавец какаду с кошачьим именем Маркиз, который был тут же переименован моей мамой в Кешу. Этот попугай достался мне от первой жены при разделе совместно нажитого имущества, хоть таковым и не являлся, поскольку жил в её доме задолго до меня. Всем Кеша был хорош, и только один недостаток не давал нам покоя: Кеша не говорил. Все наши усилия выдавить из попугая хоть слово терпели фиаско. Кеша молчал, как партизан на допросе. И только дед не одобрял этих наших попыток. — Отвали от попугая! — ворчал он. — Вам что, поговорить больше не с кем? Наверное, на этой почве они с дедом и сошлись. Деда попугай устраивал, как внимательный и молчаливый собеседник, а попугай любил, наклонив голову, слушать деда, когда тот что-то мастерил или садился вечером за стопочку. В конце концов мы решили показать Кешу соседке, которая держала двух болтливых волнистых попугайчиков и слыла специалистом по обучению пернатых русскому языку. Стоит ли говорить, что Кеша произвёл на соседку неизгладимое впечатление. Она была от него в полнейшем восторге! Долго ходила вокруг него кругами, всплёскивала руками, что-то приговаривая, а потом решила зачем-то погладить. Она протянула руку и коснулась пальцем головы мирно дремавшего попугая. Потревоженный Кеша открыл один глаз, недовольно покосился на незнакомую даму и вдруг ясно и чётко произнёс: — Отвали от попугая! Соседка потеряла сознание, а Кешу с этого момента прорвало. Получилось, как в том анекдоте про немого мальчика, который однажды за обедом вдруг сказал: «Суп пересолёный!», — а на вопрос: «Что ж ты молчал десять лет?!» — ответил: «До этого всё было нормально!» Вот так и Кеша. Молчал-молчал и вдруг заговорил. Беда заключалась в том, что заговорил он голосом, интонациями, а самое главное, словарным запасом деда. Дед, весьма крепкий ещё старик, был на войне шофёром, вернулся без одной ноги и всю жизнь проработал плотником. За словом в карман никогда не лез и словарный запас имел весьма характерный для человека такого склада ума и образа жизни. Почему попугай выбрал именно деда объектом для подражания, остаётся загадкой, однако факт остаётся фактом — матерился Кеша именно как плотник, виртуозно и заливисто. Соседку это шокировало, однако не вывело окончательно из себя. Она решила взять над Кешей шефство. Обучить его хорошим манерам и правильному русскому языку. По собственной инициативе она чуть ли не каждый день приходила и проводила с ним занятия по какой-то специально освоенной импортной методике. Деда это изрядно злило, однако он старался держать себя в руках. Только после ухода соседки что-то недовольно бубнил себе под нос. Впрочем, несложно догадаться, что именно. В конце концов, видя что все её усилия не дают никакого хоть мало-мальского результата, соседка, на радость деда, свои занятия бросила. А где-нибудь пару месяцев спустя, когда мы всей семьёй вечером пили чай, она заглянула на огонёк, справиться о Кешином здоровье. Кеша, сидевший с нами на кухне, увидев соседку, встрепенулся и вдруг произнёс: — Берегите попугая! Кеша — птичка дорогая! Это была фраза, которой соседка безуспешно пыталась научить Кешу в течение несколько месяцев. И даже то, что попугай сказал эту фразу интонациями деда, не могло омрачить радости педагога. Кажется, у неё даже слеза выступила от умиления. А попугай покосился на вспыхнувшую от своего успеха соседку и добавил тем же голосом деда: — Лучше бы кота говорить научила, дура шизанутая…

Летом 1983 года в неприметном литовском колхозе «Вадактай» разыгралась трагедия, которая вскоре объединила почти всю страну. Тракторист, работавший в вечернем поле, случайно наехал косилкой на свою трехлетнюю дочку Расу, начисто отрезав крохе обе ступни. Надвигалась ночь, в деревне не было ни одного телефона. Ребенок стремительно терял кровь и в любой момент мог погибнуть от невыносимого болевого шока. Но система взаимовыручки сработала молниеносно. Ради спасения одной крошечной жизни по тревоге подняли гражданский борт Ту-134. Авиадиспетчеры специально расчистили для него безопасный воздушный коридор до самой Москвы. В пустом салоне летела маленькая пациентка, а на соседнем кресле в пакетах, наспех обложенных замороженной рыбой, везли ее конечности. Тем временем в столичной детской клинике срочно поднятый с постели молодой микрохирург Рамаз Датиашвили с тревогой ожидал скорую. Медицинское начальство поначалу отказывалось давать добро на это вмешательство: подобного опыта в государстве еще не было, и в случае фиаско карьера врача оказалась бы уничтожена. Спустя почти двенадцать долгих часов после трагедии Расу наконец занесли в операционную. Ее ножки были переморожены, на кафель со стуком падала подтаявшая рыба. Стартовала изматывающая девятичасовая битва за будущее девочки. Врач буквально по миллиметру сшивал тончайшие сосуды, артерии, нервы и сухожилия. Спустя четыре часа ассистенты Датиашвили — медсестра Лена Автонюк, торопившаяся на экзамены, и доктор Яков Бранд — окончательно выбились из сил. Оставшуюся часть сложнейшей ювелирной работы Рамаз заканчивал в полном одиночестве. Позже он вспоминал, что двигался словно канатоходец над бездной: малейшая ошибка означала фатальный провал. Только к утру, когда хирург наложил самые последние стежки, маленькие пяточки в его затекших руках порозовели и стали теплыми. Кровообращение восстановилось. Беспрецедентная операция увенчалась успехом. Эта невероятная история спасения литовской девочки грузинским хирургом в московской больнице навсегда останется символом настоящего гуманизма и сплоченности той эпохи. Ради спасения ребенка никому не пришлось открывать сборы в интернете или искать благотворителей — на помощь бескорыстно пришла целая страна.