Материнский заговор
Сидят как-то у меня в медпункте две подруги, Марфа Петровна да Анна Егоровна. Дождь за окном, в печке поленья потрескивают. Я им чаю со смородиновым листом налила, а у матерей глаза на мокром месте.
«Семёновна, сил нет смотреть на него, — вздыхает Марфа. — Денису сорок. Всё ладно делает, а живёт, словно повинность отбывает. Придёт с пилорамы, сядет на крыльцо и смотрит в одну точку». Была у него зазноба по молодости, да та с залётным шофёром упорхнула, прихватив сбережения. С тех пор замок на сердце повесил.
Анна подхватывает: «И моя Оленька такая же. Тридцать пять, в глазах тоска. Всё вяжет да в огород прячется». У Ольги жених перед венцом бросил, на городскую променял, а от сплетен не спрячешься.
Смотрю я на них и думаю: сколько же боли земля терпит. «А давайте их сведём? — шепчет Анна. — Я Дениса попрошу крышу подлатать, а Ольгу пошлю лестницу держать». Качаю головой: любовь не тесто, по заказу не замесишь. Но разве остановишь матерей, которые за счастье детей в бой пошли?
Через неделю иду по Ольховке. Гляжу — Денис у Анны картошку копает, а Ольга следом клубни собирает. Обе матери из-за занавесок так и зыркают. Денис лопату втыкает, усмехается: «Слушай, Оля, мы с тобой, никак, в осаде? Вон, матушки командный пункт развернули». Ольга смотрит на дёрнувшуюся шторку и вдруг смеётся звонко. Сразу раскусили заговор. И решили старушкам подыграть.
Начался спектакль. Дрова складывать — Денис кричит: «Ах, Ольга, как ты поленья ловко укладываешь!» А она в ответ: «Ой, Денис, за твоей широкой спиной как за каменной стеной!» Сами еле смех сдерживают, а матери на лавочке умиляются, слёзы тайком вытирают.
Но время шло. За шутками стало проступать другое. Иду вечером — сидят они на скамейке под яблоней, уже не смеются. Денис веточку вертит: «Я думал, во мне ничего не осталось, кроме опилок да усталости». Ольга взяла веточку: «А я каждое утро ждала вечера, чтобы лечь и не помнить, как мне одиноко». Оттаивают. Как земля весной.
Тут жизнь подкинула испытание. В ноябре Денис полез крышу шифером латать, поскользнулся и рухнул. Я прибежала — кости целы, но поясницу ушиб крепко. Велела лежать. Для деревенского мужика лежать пластом — хуже каторги.
Захожу на следующий день. Денис глаза прячет. Тут дверь скрипнула — входит Ольга с чугунком щей. «Чего пришла? — бурчит он. — Лежу, кряхчу, стыдоба. Нечего на мою немощь смотреть». А Ольга руки в боки: «Напугал! Подумаешь, спину сорвал. Цена тебе не только с лопатой». Села рядом: «Ты живой — вот и толк. А дров я завтра сама принесу». Так просто, по-бабьи мудро сказала, что Денис выдохнул, улыбнулся виновато. Я тихонько вышла, а на душе — весна.
Через три недели он встал. Под Новый год иду мимо их дворов. Смотрю в окно Ольги — она тесто месит, мука на носу. А Денис сзади обнял, что-то шепчет, смеётся. Она смотрит на него по-родному, словно всю жизнь ждала. А в соседних избах занавески чуть приоткрыты — две матери смотрят, крестятся тайком и плачут счастливыми слезами.
Вот ведь как бывает. Думали старушки судьбу перехитрили, заговор устроили. А на самом деле просто дали двум заблудшим душам шанс остановиться. А дальше дети сами разобрались.
Вот и думай потом, можно ли чужими руками своё счастье найти? Или всё же судьба бы их и без матерей свела, когда время придёт?
