— Ты выплюнул мой ужин и сказал, что мама готовит божественно, а это — корм для свиней?! Я стояла у плиты три часа! Ты думаешь, я буду терпеть твои плевки?! Заткнись! Я больше не кухарка и не прислуга! Собирай манатки и вали к мамочке жрать её пирожки!
— Какая интересная текстура. Напоминает старую обувную подошву, которую предварительно выварили в машинном масле, а потом зачем-то щедро залили дешевым кетчупом из пластиковой бутылки. И этот запах... Ты что, добавила сюда розмарин? Или это моющее средство для посуды не до конца смылось с тарелки?
Игорь брезгливо ковырял зубцами тяжелой мельхиоровой вилки кусок запеченной телятины. Он даже не пытался отрезать ломоть специально наточенным ножом для стейков. Вместо этого он с каким-то исследовательским садизмом давил на мясные волокна, наблюдая, как из-под них сочится густой гранатовый соус, на приготовление которого Ксения убила добрых сорок минут, стоя над кипящим сотейником и методично выпаривая красное вино с пряными травами. Его ухоженное лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало крайнюю степень гастрономического разочарования, смешанного с откровенным, нескрываемым пренебрежением к чужому труду.
— Мясо жесткое, Ксюша. Я же просил тебя проследить за температурой в духовке. Телятина не терпит такого варварского отношения. Ты её просто убила. Дважды. Сначала когда пересушила, а потом когда попыталась замаскировать этот провал этим нелепым, приторно-кислым соусом.
Ксения сидела напротив, крепко сцепив пальцы под столом так, что побелели костяшки. На ней было нарядное темно-синее платье, купленное специально к этой годовщине. На столе стояли дорогие хрустальные бокалы, отражая свет зажженных свечей, источающих легкий аромат ванили и сандала. В центре этого тщательно выверенного великолепия красовалось то самое блюдо, ради которого она провела на кухне три долгих часа, не присев ни на минуту. Она лично выбирала этот парной кусок вырезки на фермерском рынке, спорила с мясником, тщательно зачищала каждую жилку, мариновала мясо по сложному рецепту. Она искренне надеялась, что хотя бы сегодня, в этот конкретный вечер, он просто поест без своих едких, унизительных комментариев. Но все её надежды рухнули в ту самую секунду, когда Игорь опустил свой оценивающий взгляд на тарелку.
— Вот посмотри на этот срез, — Игорь подцепил вилкой оторванный кусок мяса и поднял его на уровень глаз, словно демонстрировал неопровержимую улику. — Волокна абсолютно сухие. Сок ушел безвозвратно. Ты передержала его минимум на полчаса. Я вообще отказываюсь понимать, как можно так бездарно испортить такой дорогой кусок. Мама всегда берет самую простую, дешевую свинину на рынке, но у неё она тает во рту. Помнишь, как мы были у неё в прошлые выходные? Она запекала карбонад с чесноком и горчицей. Там корочка хрустела, а внутри было столько горячего сока, что он пропитывал весь картофельный гарнир. Вот это я понимаю — уровень кулинарного мастерства. У нее врожденное чутье на мясо. А тут... это просто преступление против продуктов.
Он с отвращением бросил кусок обратно на фарфоровую тарелку. Тонкий фарфор жалобно звякнул под ударом тяжелой вилки, словно подчеркивая градус нарастающего раздражения в комнате. Игорь демонстративно и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, какую невероятную физическую жертву он сейчас собирается принести ради приличия. Он взял нож с широким лезвием, отпилил крошечный, почти прозрачный кусочек мяса с самого края, где гранатового соуса было меньше всего, и медленно, с нескрываемой опаской отправил его в рот.
Ксения смотрела на то, как размеренно двигаются его челюсти. Внутри нее сжималась тугая, тяжелая пружина чистого гнева. Она знала каждый сценарий его пищевых спектаклей наизусть, до мельчайших деталей. Сейчас он скривит губы. Потом перестанет жевать. Потом его брови поползут вверх, изображая невыносимую муку вкусовых рецепторов.
