Но бабушка не ответила ей. Она смотрела в одну точку — туда, где, как нам казалось, ничего не было.
Её губы дрогнули, и она произнесла отчётливо, с какой‑то удивительной лёгкостью в голосе:
— Вы пришли… Теперь я спокойна.
Голос звучал так, будто она говорила с кем‑то, кого давно ждала. На лице появилась улыбка — светлая, без тени боли или страха. Она вздохнула глубоко, как будто сбросила с плеч тяжёлую ношу, и закрыла глаза.
Мы стояли, не шевелясь. Никто из нас ничего не видел — ни силуэта, ни тени, ни проблеска света. Но было в этом что‑то такое, от чего по спине пробежал не страх, а странное, тёплое чувство: будто кто‑то действительно пришёл за ней, чтобы проводить.
Мама всхлипнула, но тут же улыбнулась сквозь слёзы. «Видишь, — сказала она мне тихо, — она не одна. С ней кто‑то родной».
Я подошёл ближе, взял бабушку за руку — она была ещё тёплой. Лицо её выглядело умиротворённым, словно она наконец добралась до места, куда стремилась всю жизнь. Никаких мук, никаких терзаний — только покой и улыбка.
Мы потом долго гадали, кого же она увидела. Дедушку, который умер десять лет назад? Свою мать, которую бабушка помнила с детства? Или, может, кого‑то ещё из тех, кто ушёл раньше и теперь ждал её там, за чертой?
Но суть была не в том, кого она увидела. Суть была в том, что она увидела кого‑то. И этот кто‑то дал ей то, чего не могли дать мы: уверенность, что дальше будет хорошо. Что она не останется одна. Что её ждут.
В тот вечер в комнате пахло сухими травами, которые бабушка сама собирала летом, и чем‑то ещё — едва уловимым, словно далёкий аромат цветущей сирени. Часы пробили восемь. Мы выключили верхний свет, зажгли маленькую лампу у кровати. И просто сидели рядом.
Она ушла с улыбкой. И эта улыбка осталась с нами — как обещание, что где‑то есть место, где все, кого мы любим, однажды встретятся снова.
