В этот момент грузчики, сообразив, что ситуация выходит из-под контроля и дело пахнет серьезной дракой, поспешно ретировались на лестничную клетку за второй партией мебели, оставив женщин наедине.
Людмила Захаровна, почувствовав полную безнаказанность на своей территории, запустила в Марину куском грязного пенопласта, а затем швырнула горсть строительных саморезов, которые с противным металлическим звоном рассыпались по бетонному полу. Один из черных саморезов больно чиркнул Марину по щеке, оставив саднящую красную царапину.
— Убирайся из комнаты, пока мебель заносят! — продолжала орать свекровь, не обращая внимания на то, что полы ее идеального кашемирового пальто уже покрылись толстым слоем строительной грязи. — Ты здесь никто! Никто! Вся твоя роль — это обслуживать моего сына и не отсвечивать! Твоего здесь только грязные трусы в стиральной машине! А квартира моя, и правила здесь мои!
Марина стояла посреди строительного хаоса, тяжело дыша. Грудь вздымалась от обжигающей, первобытной ярости, пульсирующей в висках. Она смотрела на нелепое, огромное барочное кресло, нелепо возвышающееся среди мешков с цементом и пластиковых труб, на обезумевшую от собственной власти свекровь с куском металлического профиля в руках, и чувствовала, как внутри лопаются последние нити терпения. Вся абсурдность происходящего казалась дурным сном, но едкая пыль на зубах и саднящая царапина на щеке были слишком реальными.
— Несите диван! — скомандовала в коридор Людмила Захаровна, победоносно глядя на замершую невестку и отбрасывая профиль в сторону. — Прямо сюда, к окну! И осторожнее, не поцарапайте золотую патину об эти мерзкие голые стены!
Грузчики снова ввалились в квартиру, с трудом волоча огромный угловой модуль, обшитый тем же бордовым велюром. Марина больше не пыталась им мешать. Она медленно стряхнула с себя куски штукатурки и крепко сжала челюсти, глядя на этот цирк уродов. В её голове созрел абсолютно четкий, холодный план. Она ждала только одного — когда с работы вернется Олег. Человек, который должен был прекратить это безумие и поставить свою обезумевшую мать на место. Муж, ради которого она ввязалась в этот проклятый ремонт, работала сверхурочно и спустила на мебель все свои премиальные выплаты.
— Распишитесь вот здесь, акт приема-передачи, — пробасил в коридоре старший грузчик, протягивая Людмиле Захаровне измятый бланк на фоне возвышающихся гор бордового велюра. — И мы поехали.
Свекровь небрежно чиркнула ручкой по бумаге, брезгливо стряхнула с кашемирового рукава цементную пыль и указала рабочим на выход. Входной замок сухо щелкнул, отрезая квартиру от подъезда. Гостиная теперь представляла собой сюрреалистичное, почти абсурдное зрелище. Три огромных, пузатых предмета мебели с вычурной золотой резьбой и глянцевой обивкой были грубо втиснуты между стопками гипсокартона, пластиковыми трубами и открытыми мешками со строительными смесями. Массивный угловой диван перегородил половину комнаты, упираясь своей резной спинкой прямо в неровную бетонную стену с торчащими проводами под будущие светильники.
В замке снова повернулся ключ. На этот раз шаги были знакомыми, размеренными. В прихожую вошел Олег. Он привычным жестом повесил на крючок свой строгий офисный пиджак, стянул кожаные туфли и в одних носках прошел в гостиную.
— А что за склад картона на лестничной клетке? — начал было он, но осекся на полуслове, уставившись на бордовое великолепие, занявшее почти всё свободное пространство недоделанной комнаты.
Его взгляд растерянно заскользил по изогнутым золотым ножкам-лапам, перешел на разорванные мешки с ротбандом, затем остановился на матери с перепачканным лицом и, наконец, на жене. Марина стояла у окна. Ее черная футболка была покрыта белыми пятнами засохшего раствора, волосы спутались от строительной пыли, а на щеке отчетливо багровела свежая глубокая царапина от прилетевшего самореза.
