Тамара Георгиевна покачала головой с улыбкой, в которой было такое количество снисхождения, что Елена почувствовала, как что-то в ней начинает твердеть.
— Леночка, там серьёзные люди участвуют. Там мои георгины каждый год в призёрах. Ты понимаешь, что это будет... неловко?
— Для кого?
— Ну... для всех.
— Спорим, — сказала Елена.
Голос вышел ровный. Она сама не ожидала, что скажет это — но слова уже прозвучали, и она не собиралась их забирать обратно.
— Спорим, я выиграю? И тогда вы будете считаться с моим мнением. О цветах. И не только.
Тамара Георгиевна смотрела на неё секунду. Потом улыбнулась — уже по-другому.
— Хорошо, — сказала она. — Спорим.
Конкурс проходил в районном центре, в большом зале с высокими окнами.
Елена привезла три горшка. «Тёмная графиня» цвела так, как, наверное, не цвела никогда — три крупных тёмно-малиновых бутона, почти раскрытых, и четыре закрытых ещё, тугих, как сжатые кулаки.
Судьи подходили к её столу несколько раз.
Один из них — пожилой мужчина с бородкой, оказавшийся специалистом из ботанического сада — долго стоял над горшком, потом спросил:
— Вы понимаете, что это такое?
— «Тёмная графиня», — сказала Елена.
— Вы понимаете, насколько это редко? В комнатных условиях?
— Теперь понимаю.
Он смотрел на неё с таким выражением, что Елена почувствовала — впервые за очень долгое время — что она сделала что-то важное.
Первое место объявили после перерыва.
Среди комнатных растений — Елена, «Тёмная графиня».
Среди садовых — второе место. Георгины Тамары Георгиевны. Первое досталось кому-то с розарием из соседнего района.
Свекровь стояла с улыбкой приклеенной и ровной, как гипсовая.
Вера обняла Елену и засмеялась прямо в ухо.
Ещё объявили, что победители первой номинации приглашаются к участию в областном конкурсе — с денежным призом и специальной выставкой.
Елена кивнула. Она напишет заявку.
Горшки разбились на следующий день.
Елена вернулась с огорода — она всё ещё полола, потому что официально отпуск ещё не кончился — и увидела осколки на полу. Три горшка. Именно те, что привозила на конкурс.
Тамара Георгиевна охала и прикладывала руку ко рту.
— Задела локтем...
Елена смотрела на её руки. На то, как они сложены — слишком правильно, слишком театрально.
— Нечаянно, — сказала Елена тихо. — Конечно.
Она присела, подняла один из стеблей. Ещё живой. Может, укоренится, если успеть.
— Леночка, я очень сожалею, я правда не смотрела...
— Тамара Георгиевна. — Елена поднялась. — Я хочу сказать вам кое-что. Не как невестка свекрови, а как один взрослый человек другому.
Тамара Георгиевна замолчала.
— То, что вы сделали, это мелко. И подло. Это месть за то, что я выиграла конкурс, на который вы сами меня поставили. — Голос Елены был ровным, почти без интонации, и именно это делало его страшным. — Вы могли бы просто поздравить меня. Или промолчать. Но вы разбили мои цветы. И теперь я знаю, как вы ко мне относитесь на самом деле. Всё остальное — игра в приличия.
— Ты... ты преувеличиваешь...
— Нет. Я наконец точно вижу.
Вечером приехал Борис.
Тамара Георгиевна, видимо, рассчитывала, что сын её поддержит. Она рассказала свою версию — суетливо, с дополнительными охами про спину и про то, как она старается для всех, а её никто не ценит.
Борис слушал. Потом посмотрел на Елену.
— Ты как?
— Я говорю то, что видела.
Он помолчал. Потом сказал — спокойно, но очень чётко:
— Мама. Это нехорошо. Я понимаю, что ты расстроилась. Но это нехорошо.
Тамара Георгиевна смотрела на сына с выражением человека, которого предали.
— Борь...
— Это нехорошо, — повторил он.
Елена смотрела на мужа и думала, что это, пожалуй, один из самых важных моментов в их браке. Не потому что цветы. А потому что он выбрал видеть правду, а не удобство.
Утром Елена собрала сумку.
— Ты куда? — спросила Тамара Георгиевна, выйдя на крыльцо.
— Уезжаю.
— Ещё пять дней до конца твоего отпуска.
— Да. — Елена застегнула молнию. — Но я хочу провести их дома.
