Дома она читала фэнтези.
Это было её тайной жизнью, которую она никому не собиралась объяснять. После восьми часов за экраном, после цифр и регламентов и чужих финансовых катастроф она садилась в кресло, открывала книгу — и уходила. В миры, где маги сражались с драконами, где судьба целых королевств зависела от одного выбора, где слова имели настоящий вес. Ещё она выращивала цветы. Подоконник в их с Борисом квартире был заставлен горшками — фиалки, герани, бегонии, и розы. Особенно розы.
Борис считал это блажью. Не со злостью — просто искренне не понимал.
— Лен, ну зачем читать про выдуманных эльфов, когда можно жить настоящей жизнью? — говорил он, и в его голосе не было насмешки, только недоумение человека, которому объясняют ценность сна на ходу.
Про цветы он не говорил почти ничего. Молчал, когда она покупала новый горшок. Молчал, когда она пересаживала, поливала, подкармливала. Иногда чихал во время цетения и уходил в другую комнату.
Это было терпимо.
Нетерпимо было другое.
Тамара Георгиевна — свекровь, мать Бориса, женщина с железной спиной и мнением по любому поводу — тоже выращивала цветы. Много лет, профессионально, с любовью и со знанием дела. На даче у неё был настоящий цветник: георгины, которыми она гордилась особо, розы, флоксы, астры… Всё выверено, всё на своём месте. Когда Елена только познакомилась с ней и узнала про это увлечение, она обрадовалась. Вот, думала она, вот человек, с которым можно поговорить! Который поймёт, зачем она каждое утро первым делом идёт смотреть, не проклюнулся ли новый лист.
Но Тамара Георгиевна смотрела на цветы Елены так, как смотрят на детские рисунки взрослые художники — со снисходительной жалостью.
— Ну что это такое, — говорила она, обходя подоконник, — чахлые, бледные. Землю надо было другую. И горшки слишком маленькие. Ты их душишь.
Елена сначала возражала. Потом перестала. Потом начала верить. В конце концов, Тамара Георгиевна знала о цветах всё, а Елена — что? Любитель. Дилетант. Человек, который читает книжки про эльфов и держит «чахлые» растения на подоконнике.
Так постепенно складывалась эта тихая, никем не провозглашённая иерархия.
Отпуск Елена планировала с февраля.
Горящая путёвка на море — неделя, хороший отель, всё включено. Она уже мысленно видела это море: синее, тёплое, с запахом соли и водорослей. Видела себя в шезлонге с книгой. Видела закат. Она работала без продыха весь год, она заслужила это море, она его хотела так, как хотят воздуха.
Звонок раздался в середине июня.
— Борь, у мамы спина, — испуганно сказала она мужу, зная уже по его лицу, что сейчас последует.
Борис выглядел виноватым и одновременно непреклонным — это его фирменное выражение, когда он принимал решение, которое ему самому не очень нравилось, но от которого он не собирался отступать.
— Лен, у неё грядки. Ей надо помочь. Она одна, ты понимаешь?
— Борь, у меня путёвка.
— Путёвку можно сдать.
— Нельзя. Горящая.
Он морщился. Потом Тамара Георгиевна позвонила ещё раз — голос слабый, страдальческий, с характерными паузами в нужных местах:
— Леночка, я понимаю, что прошу о многом. Но у меня там всё пропадёт. Я же не прошу тебя насовсем, только помочь, пока не встану на ноги. Ты же не эгоистка...
«Ты же не эгоистка» — это была последняя карта, и она была бита. Потому что Елена всю жизнь боялась быть эгоисткой. Это слово липло к ней ещё с детства, когда она хотела читать, а не идти в гости, когда она хотела сидеть со своими цветами, а не помогать маме на кухне. «Думаешь только о себе».
Она позвонила в агентство и умудрилась сдала путёвку.
Потери были невелики — только время. Только неделя на море. Только всё, чего она ждала весь год.
Дача у Тамары Георгиевны была добротная, старая, с большим участком и запахом смородины. Елена приехала в субботу утром, поставила сумку в маленькой комнатке с железной кроватью и занавеской в цветочек, и вышла на участок.
