Укладывала вещи она методично, почти спокойно — так, как заканчивают работу над текстом, который больше не нужно редактировать. Борис появился в дверях дважды. Первый раз сказал, что она перегибает палку. Второй — что утром всё иначе будет выглядеть. Надя не ответила ни разу.
Такси она вызвала, не выходя из комнаты.
В квартире бабушки было тихо и пахло старыми книгами — тем же запахом, который она помнила с детства. Надя поставила чемодан у двери, прошла на кухню, поставила чайник и впервые за несколько часов почувствовала, что дышит нормально.
На следующее утро она подала заявление на развод.
Следующие недели были тяжёлыми, но по-другому — не той липкой, ватной тяжестью совместного быта, а честной тяжестью настоящей работы. Надя ездила в больницу каждый день. Разговаривала с врачами, записывала назначения, приносила бабушке домашней еды в контейнерах. Когда Веру Андреевну перевели из реанимации в общую палату, Надя перевезла её домой и ухаживала сама — меняла повязки, помогала с упражнениями, читала вслух, когда у бабушки не было сил держать книгу.
Вера Андреевна поправлялась медленно, но поправлялась. Врач на очередном осмотре сказал то, что хороший врач говорит редко: «Такое восстановление — это прежде всего воля к жизни. И, конечно, уход».
Однажды вечером, когда они сидели вдвоём и Надя переводила за ноутбуком, а бабушка дремала в кресле, Вера Андреевна вдруг открыла глаза и сказала:
— Ты развелась.
Надя подняла голову.
— Да.
Бабушка кивнула — медленно, как будто соглашаясь с чем-то давно известным.
— Хорошо, — сказала она. — Я рада.
Она попросила Надю принести с антресолей жестяную коробку из-под печенья — старую, с облезшим рисунком. Надя принесла. Внутри оказались банковские бумаги и сберегательная книжка.
— Я откладывала всю жизнь, — сказала Вера Андреевна. — Сначала думала — на чёрный день. Потом поняла, что чёрный день — это как раз когда ты не знаешь, куда идти. Вот возьми.
Надя смотрела на цифры в документах и молчала.
Почти два миллиона. Отложенные по рублю за рублём за десятилетия.
— Бабуль, — сказала она наконец.
— Молчи, — отрезала Вера Андреевна. — Ты одумалась. Этого достаточно.
Несколько дней Надя думала об Артёме.
Она помнила его по нескольким общим встречам — молчаливый, внимательный, смотрел на Анюту с той беззащитной нежностью, которая бывает у людей, не умеющих любить вполсилы. Жаль его было именно поэтому.
Она нашла его контакт через общих знакомых.
Они встретились в кафе. Артём выглядел слегка настороженно — встреча с бывшей невесткой, которая только что развелась, ситуация не самая обычная. Надя сразу сказала, зачем пришла.
Она не говорила плохо об Анюте. Она просто рассказала конкретные вещи: про разговор об оформлении квартиры, про психиатра, про то, как Евгения Петровна предлагала лишить пожилую женщину дееспособности, чтобы та не могла отменить сделку. Про то, как Анюта кивала, не отрываясь от телефона.
Артём слушал, не перебивая. Лицо у него было сначала закрытым, потом — постепенно — каким-то опустевшим.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он.
— Потому что ты кажешься мне порядочным человеком, — ответила Надя. — И потому что знать лучше, чем не знать. Дальше — твоё дело.
Она встала, оставила деньги за кофе и ушла.
Свадьба не состоялась.
Надя узнала об этом случайно — через несколько недель, от подруги, которая поддерживала связь с общей компанией. Артём поговорил с Анютой. Подробностей никто не знал, но решение было окончательным.
То, что произошло дальше, Надю не удивило, но всё равно было неприятным.
Борис и Евгения Петровна успели взять кредит на торжество ещё до того, как жених отказался от свадьбы. Немалая сумма. Значительную её часть уже потратили на предоплаты — ресторан, фотограф, платье, кольца. Большую часть этих денег было не вернуть.
Кредит остался. Свадьбы не было. Анюта была в ярости.
Потом Борис начал говорить.
