Она рано осиротела: отец пропал из её жизни ещё до того, как она успела его запомнить, мать умерла от онкологии, когда Наде исполнилось девять. Воспитывала её бабушка по отцовской линии — Вера Андреевна, маленькая, жилистая, пахнущая корвалолом и типографской краской женщина, которая работала корректором до семидесяти лет и считала, что слова важнее денег.
Именно бабушка купила Наде первый французский словарь. Именно она возила внучку на курсы иностранных языков через весь город, сначала держа за руку, потом просто провожая до автобусной остановки. Именно она сказала однажды, когда Надя уже заканчивала университет: «Ты умеешь слышать чужие слова. Это редкость».
Надя стала переводчиком художественной литературы. Французский, английский — она работала с обоими языками, переводила романы, иногда поэзию, изредка киносценарии. Работа была негромкой и не особенно прибыльной в дурные времена, но Надя её любила — за тишину, за возможность сидеть дома, за то, что каждая фраза требовала от неё не скорости, а точности.
С Борисом она познакомилась на дне рождения общих приятелей. Он был на четыре года старше, говорил мало, но уверенно. Работал в строительной компании, занимал какую-то руководящую должность, носил хорошие часы. Надя не была падка на внешние признаки достатка, но её подкупило другое.
В первый же вечер Борис показал ей фотографию сестры.
— Анютка, — сказал он и улыбнулся так, что вокруг глаз собрались морщинки. — Она только поступила. Я ей сегодня утром купил ноутбук — старый совсем развалился.
Надя подумала тогда: вот человек, который умеет любить. Не на словах — на деле. Она, выросшая без братьев и сестёр, находила в этом что-то щемяще красивое. Если мужчина так заботится о сестре, рассуждала она, значит, в нём есть настоящая теплота. Значит, ему можно доверять.
Как же она ошиблась в прочтении этого текста.
Они поженились через полтора года после знакомства. Надя переехала в квартиру Бориса — большую, трёхкомнатную, где жили также его мать Евгения Петровна и Анюта, которой было двадцать два года и которая, судя по всему, ни малейшего намерения съезжать не имела.
Первые месяцы Надя держалась. Она понимала, что вхождение в чужую семью требует времени. Она старалась не реагировать на замечания свекрови — те сыпались регулярно, всегда с улыбочкой, всегда в форме совета. «Надюша, ты так режешь лук, как свиньям». «Надюша, зачем ты постельное бельё на такой температуре стираешь, оно же садится». «Надюша, ты опять на работе сидишь, пока в доме дела стоят?» Евгения Петровна никогда не кричала. Она вела позиционную войну, медленную и методичную, где снаряды были сделаны из слов с мягкими окончаниями.
Анюта была другой — не злобной, а просто совершенно уверенной в том, что мир вращается вокруг неё. Она могла позвонить брату в половине восьмого утра и попросить отвезти её на другой конец города, потому что подруга не смогла. Могла оставить на кухне гору немытой посуды и уйти, потому что «опаздывала». Могла устроить из ужина семейное мероприятие с обсуждением своих планов и обид на три часа, не спросив, есть ли у кого-то другие дела.
Борис во всём этом участвовал охотно.
Переломным эпизодом, после которого Надя поняла, что иллюзии надо хоронить, стал случай с бабушкой. Вере Андреевне нужно было ехать на плановое обследование — кардиолог, долгая очередь, такси туда и обратно, сопровождение. Надя попросила Бориса отвезти бабушку, потому что сама была в дедлайне: сдавала главу и не могла оторваться.
В то же утро Анюта вспомнила, что давно хотела сделать фотосессию в городском парке. Фотограф мог только сегодня. Борис отвёз сестру.
Бабушка поехала на такси одна.
Надя ничего не сказала вслух. Она перевела главу, закрыла ноутбук, вышла на кухню и долго стояла у окна, глядя на двор. Потом позвонила Вере Андреевне, узнала, что всё прошло нормально, и почувствовала не облегчение, а усталость — ту особую усталость, которая накапливается не от одного события, а от понимания, что это событие не последнее и даже не самое плохое.
