— Нет, подожди. — Она обернулась. — Мама, ты хочешь знать, почему я плачу? Потому что я первый раз в жизни не знаю, правильно ли то, что я чувствую. Понимаешь? Первый раз. Со мной всегда было всё понятно — школа, институт, работа. А тут я смотрю на него и не понимаю, откуда это взялось и что с этим делать. Вот и плачу.
Валентина Сергеевна смотрела на дочь. Долго.
— Я в твои годы тоже не понимала, — сказала она наконец. — Твой отец пришёл, и я три недели не спала нормально. Думала — что это вообще такое? Откуда?
— Ты никогда этого не рассказывала.
— А ты не спрашивала.
Пауза. Другая — не тяжёлая, а какая-то осторожная.
Мать повернулась к Сергею. Смотрела на него долго, без спешки. Он не отводил глаз и ничего не говорил. Просто сидел и смотрел в ответ.
— Вы понимаете, — сказала Валентина Сергеевна медленно, — что если обидите её, я этого не забуду? Никогда. Ни через год, ни через двадцать лет.
— Понимаю.
— И не прощу.
— Понимаю и это.
Мать взяла вилку. Посмотрела на остывшую картошку. Потом неожиданно сказала:
— Хризантемы, между прочим, не только на похороны. Я просто проверяла, как вы реагируете на провокации.
Сергей поднял на неё взгляд.
— И как?
— Нормально, — сказала Валентина Сергеевна и впервые за весь день чуть-чуть, самым краем губ, улыбнулась. — Картошка остыла. Сейчас разогрею.
Она встала и пошла к плите. Лена смотрела на Сергея. Он смотрел на неё. Ничего не сказал — просто еле заметно пожал плечами.
За окном дождь наконец перестал. Мокрые листья на ветке прилипли к стеклу, и сквозь них пробивалось бледное, неуверенное солнце — как человек, который давно не выходил из дома и немного забыл, как это делается.
— Сергей, — позвала мать от плиты, не оборачиваясь. — Вино открывайте. Оно, поди, уже нагрелось от ожидания.
Вино оказалось хорошим. Это признала даже Валентина Сергеевна — молча, одним коротким кивком, но всё же.
Картошку доели. Мать заварила чай, достала из буфета вазочку с печеньем — ту, которую обычно прятала от самой себя на верхней полке. Лена заметила это и ничего не сказала.
— Вы в шахматы играете? — спросила вдруг Валентина Сергеевна.
Сергей поднял глаза от чашки.
— Играю.
— Плохо или хорошо?
— Смотря с кем.
Мать встала, пошла в комнату. Вернулась с деревянной доской — старой, с потёртыми углами. Поставила на стол.
— Моя, — сказала она коротко. — Ещё от отца осталась.
Лена смотрела на доску. Сколько себя помнила, мать не играла ни с кем. Доска стояла в шкафу за стопкой старых журналов.
— Мам, ты же не играла сто лет...
— Двадцать два года, — поправила Валентина Сергеевна и посмотрела на Сергея. — Составите компанию?
Он взял доску, осмотрел фигуры. Одна ладья была надломлена у основания — держалась, но еле-еле.
— Составлю, — сказал он. — Только предупреждаю: я не поддаюсь.
— Я тоже, — ответила мать и впервые посмотрела на него без прищура.
Лена собрала тарелки, отнесла к раковине. Пустила воду. Слышала за спиной, как мать расставляет фигуры, как Сергей что-то говорит вполголоса, как она коротко отвечает. Не слова — интонации. Осторожные. Ещё не тёплые, но уже без острых углов.
Она вымыла тарелки, вытерла руки. Обернулась.
Мать и Сергей сидели друг напротив друга над доской. Валентина Сергеевна держала в руке коня, смотрела на позицию. Сергей ждал. Не торопил.
— Лена, — сказала мать, не отрывая взгляд от доски. — Чай себе налей. Мы тут надолго.
Лена налила чай. Села в стороне, взяла телефон, но смотрела не в экран — на них двоих.
Мать поставила коня. Сергей чуть наклонился вперёд. Что-то сказал — тихо. Валентина Сергеевна хмыкнула.
Не засмеялась. Просто хмыкнула. Но этого было достаточно.
За окном герань на подоконнике стояла в луче позднего солнца — бордовая, розовая, белая. Надломленная ладья на краю доски держалась. Пока держалась.
Автор: Вероника Петровна
