Борщ был хорошим. Это Лена знала точно — мать плохой борщ не варила принципиально. Но ела за столом одна только тишина.
Валентина Сергеевна разлила по тарелкам, села напротив Сергея и взяла ложку. Смотрела в свою тарелку. Потом подняла глаза.
— Где работаете?
— Строительная компания. Проектирование.
— Своя?
— Партнёрская. Нас трое.
Мать кивнула. Снова ложка. Снова тишина. Лена почувствовала, как под столом у неё напряглась нога.
— Были женаты? — спросила Валентина Сергеевна.
— Мам. — Лена отложила ложку.
— Я спрашиваю человека, а не тебя.
Сергей не дёрнулся. Ответил ровно:
— Да. Семь лет назад развёлся.
— Дети есть?
— Нет.
— Почему?
Пауза. Совсем короткая, но Лена её почувствовала.
— Не получилось, — сказал Сергей.
Валентина Сергеевна отложила ложку, промокнула губы салфеткой.
— Не получилось — это у кого не получилось? У вас обоих или у вас одного?
— Мама! — Лена резко встала. Стул скрипнул. — Ты что себе позволяешь?
— Я позволяю себе узнать, кто садится за мой стол и ест мой борщ.
— Это не допрос!
— А что это, по-твоему? Светская беседа?
Сергей поднял руку — негромко, без слов, просто жест. Лена посмотрела на него. Он слегка качнул головой — сядь.
Она села. С трудом.
— Валентина Сергеевна, — сказал он спокойно, — вы можете спрашивать всё, что считаете нужным. Я отвечу.
Мать смотрела на него несколько секунд. Что-то в её лице чуть изменилось — не смягчилось, нет, но стало другим. Она снова взяла ложку.
— Почему она? — спросила тихо. — Вокруг полно женщин вашего возраста.
— Потому что Лена — это Лена, — сказал он просто. — Других объяснений нет.
— Красиво говорите.
— Я не говорю красиво. Я говорю как есть.
Валентина Сергеевна встала, забрала свою тарелку, понесла к раковине. Спиной к столу сказала:
— Второе сейчас будет.
Лена выдохнула. Потянулась к стакану с водой. Сергей тихо, почти беззвучно, сказал ей:
— Нормально.
— Это не нормально, — так же тихо ответила она.
— Нормально, — повторил он. — Она волнуется. Просто по-своему.
С плиты донёсся запах тушёной картошки с мясом. Валентина Сергеевна гремела крышкой, не оборачивалась. На подоконнике за её спиной стояла герань — бордовая, розовая, белая.
И вдруг мать спросила — не оборачиваясь, в сторону окна:
— Вы знаете, что она по ночам плачет, когда думает, что я сплю?
Лена замерла.
— Мам...
— Молчи. — Валентина Сергеевна обернулась, посмотрела на Сергея. — Знаете?
Он смотрел на неё прямо.
— Нет, — сказал он. — Не знал.
Тушёная картошка стыла в тарелках.
Валентина Сергеевна вернулась за стол. Не торопилась. Поставила блюдо, поправила солонку, которая никуда не съехала. Потом села и сложила руки перед собой — как на совещании, где сейчас будет принято важное решение.
— Плачет третий месяц, — сказала она ровно. — С тех пор, как вы познакомились. Думаете, я не слышу?
— Мама, это не то, что ты думаешь. — Лена почувствовала, как к горлу поднимается что-то горячее. — Я не...
— Ты счастлива — и одновременно боишься. — Мать посмотрела на неё. — Я тоже так жила. Тридцать лет назад. Только мне некому было сказать.
Молчание накрыло стол плотно, как скатерть.
Сергей смотрел на Валентину Сергеевну. Она смотрела на него. Лена смотрела на свои руки.
— Чего вы боитесь? — спросила мать. Не Лену — его. — Честно.
Он не отвёл взгляд.
— Что не успею. — Голос остался ровным, но в нём появилось что-то, чего Лена раньше не слышала. — Что она захочет то, что я уже не смогу дать. Что однажды она посмотрит на меня и увидит разницу. Не в годах — в жизни.
Валентина Сергеевна молчала.
— Поэтому я ей говорю, — продолжал он. — Постоянно говорю: подумай. Не спеши. Я никуда не денусь, но подумай.
— А она что? — тихо спросила мать.
— Говорит, что уже подумала.
Лена резко встала. Отошла к окну. Встала рядом с геранью, повернулась спиной к столу — точь-в-точь как мать полчаса назад.
— Вы двое, — сказала она в стекло, — сейчас обсуждаете меня так, будто меня здесь нет.
— Лена... — начал Сергей.
