— Хороший! — мать засмеялась коротко, без веселья. — Хороший! В его возрасте у нормальных людей уже семья, дети, ипотека выплачена. А он что? Ходит по молоденьким, хорошенький такой.
— Он разведён. Это не преступление.
— Разведён! — Валентина Сергеевна схватила полотенце и начала вытирать чистый стол. — Значит, от него уже одна ушла. Умная женщина, видать. А ты следующая на очереди?
Лена промолчала. Взяла со стола телефон, посмотрела на экран. Сообщение от Сергея: «Доброе утро. Как ты?»
— Ты мне не отвечаешь? — мать остановилась. — Лена.
— Я слушаю, мам.
— Нет, ты в телефон смотришь. — Валентина Сергеевна подошла ближе, голос стал тише, что было даже хуже громкого. — Доченька. Я же вижу, как ты светишься. Вижу. Но ты подумала, что будет через пять лет? Ты молодая, тебе захочется детей, а ему уже сорок три. Он уже пожил.
— Ему сорок один.
— Один, три — какая разница!
— Большая разница, мам. Два года — это большая разница.
Мать отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, капли ползли по подоконнику, где стояли три горшка с геранью — бордовой, розовой и белой. Валентина Сергеевна завела их ещё когда Лена была в школе. Поливала каждое утро, разговаривала с ними вполголоса.
— Я хочу его видеть, — сказала мать неожиданно.
Лена подняла голову.
— Что?
— Хочу посмотреть на этого твоего Сергея. В глаза. — Валентина Сергеевна повернулась, сложила руки на груди. — Зови его на воскресный обед.
— Мам, ты же только что...
— Я сказала то, что думаю. Теперь хочу думать с информацией. Зови.
Лена несколько секунд смотрела на мать. Что-то в этом предложении было не то. Слишком спокойное. Слишком ровное для человека, который только что грохотал кружками.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Позову.
Мать кивнула и пошла в коридор. Уже оттуда крикнула:
— И пусть не опаздывает. Я не люблю, когда опаздывают.
Лена написала Сергею: «Воскресенье. Обед у мамы. Ты готов?»
Ответ пришёл через минуту: «К чему именно?»
Она чуть не улыбнулась. Написала обратно: «Ко всему».
За окном дождь усилился. Герань на подоконнике стояла тихо — бордовая, розовая, белая, — и по виду совершенно не переживала за то, что будет в воскресенье.
Воскресенье началось с запаха жареного лука и тихой войны.
Валентина Сергеевна встала в семь. Достала скатерть — ту, льняную, которую стелила только на праздники и когда хотела произвести впечатление. Лена увидела её и поняла: мать готовится серьёзно.
— Помочь? — спросила она с порога кухни.
— Справлюсь. — Короткий ответ, взгляд в кастрюлю. — Иди оденься нормально.
— Я в пижаме, мам. Ещё девяти нет.
— Он приедет в час. Значит, у тебя четыре часа, чтобы выглядеть как человек.
Лена налила себе кофе и ушла в комнату. Через стену слышала, как мать передвигает кастрюли, что-то бормочет себе под нос, открывает и закрывает ящики. Ритм был знакомый — так Валентина Сергеевна работала, когда нервничала, но не хотела показывать.
Сергей приехал без двух минут час. Позвонил снизу:
— Я у подъезда. Цветы брать было правильной идеей?
— Зависит от цветов.
— Хризантемы.
Лена помолчала секунду.
— Поднимайся.
Дверь открыла сама. Сергей стоял на пороге в тёмно-синей рубашке, с хризантемами и бутылкой вина. Выглядел спокойно — почти слишком спокойно для человека, которого ведут на смотрины.
— Готова? — тихо спросил он.
— Это тебе надо быть готовым, — так же тихо ответила она.
Из кухни раздалось:
— Это кто там шепчется в коридоре? Проходите уже!
Сергей посмотрел на Лену. Она кивнула в сторону кухни — мол, вперёд. Он шагнул первым.
Валентина Сергеевна стояла у плиты. Обернулась не сразу — помешала что-то в кастрюле, поставила ложку, только потом повернулась. Оглядела Сергея сверху вниз. Медленно. Без улыбки.
— Валентина Сергеевна, — сказал он и протянул цветы. — Рад познакомиться.
Мать взяла хризантемы. Посмотрела на них.
— На похороны носят, — сказала она спокойно и поставила букет в раковину. — Мойте руки. Садитесь.
