Ох, милые мои... Я там, в тени лозы, ни жива ни мертва стояла. Боялась пошевелиться, чтоб беду не кликать. Ведь мужская природа - она слабая бывает перед слезами да перед прошлым. Дрогнет сейчас парень, поддастся жарости - и всё. Рухнет Софьино счастье, не начавшись.
И тут слышу - скрипнула дверь за моей спиной.
Поворачиваю голову - Марья на крыльцо вышла. Видно, тоже душно ей стало, или материнское сердце беду почуяло. Стоит моя подруга на верхней ступеньке. В свете фонаря уличного лицо её белее снега первого стало. Увидела она, как чужая баба на шее у её сына виснет, и всё.
Я вижу, как у Марьи ноги подкашиваются. Она рукой за дверной косяк вцепилась так, что костяшки побелели. Дышит ртом, как рыба на берегу. В глазах - такой ужас, такая боль нечеловеческая плещется... Вспомнила она, значит. Вспомнила, как сама вот так же стояла много лет назад у чужого забора и смотрела, как её Витька другую в объятиях держит. И как он тогда не оттолкнул ту, чужую, а только глаза опустил.
«Всё, - читаю я в Марьином взгляде. - Приговор. Гены отцовские. Каждому свое горе по кругу».
Я уже шаг сделала из темноты, чтобы подругу подхватить, корвалол ей нести. Но тут Мишка заговорил.
Он не стал кричать. Не стал ругаться. Он просто взял Риткины руки, что за его шею цеплялись, и крепко, но мягко оторвал их от себя. Отступил на шаг назад, выпрямился во весь свой богатырский рост.
- Бог тебя простит, Рита, - сказал Мишка тихо, но так ясно, что в морозном воздухе каждое слово, как колокольчик, прозвенело. - А мне тебе прощать нечего. У меня завтра не просто свадьба. У меня завтра жизнь настоящая начинается. С той, которую я берегу пуще глаза своего. Иди с миром, Рита. И не оглядывайся. Счастья тебе на новом месте.
Ритка всхлипнула громко, лицо руками закрыла, развернулась и побежала прочь со двора. Только калитка хлопнула жалобно, да шаги по мерзлой земле затихли.
Мишка постоял немного, глядя ей вслед. Потом повернулся к крыльцу - и увидел мать.
Марья медленно, по косяку, сползала вниз, на холодные доски крыльца. Слезы из её глаз лились в три ручья, но это были не слезы горя. Это плотина прорвалась.
Мишка в два прыжка одолел ступеньки, упал перед матерью на колени, подхватил её на руки.
- Мама! Мамочка, что ты? Сердце? Семёновна! - закричал он, заметив наконец меня в темноте.
А Марья обхватила его большое, сильное лицо своими шершавыми ладонями, прижалась лбом к его лбу и зарыдала в голос:
- Сыночек мой... Кровиночка... Не в отца пошел... Стержень в тебе есть, гордость есть... Ох, слава тебе, Господи. Мишенька...
Я помогла Мишке мать в сени завести, на лавку усадить. Накапала ей капель сердечных в кружку с водой. Марья пьет, зубами о край кружки стучит, а сама сквозь слезы улыбается так, что в сенцах светлее стало.
Мишка стоял рядом, тяжело дыша. До него, видать, только сейчас дошло, по какому тонкому льду они все прошли. Как легко, из-за чужой глупой прихоти, могла сегодня рухнуть его жизнь. Как легко он мог убить свою мать и свою невесту.
Желваки у парня под небритой щекой заходили. Он вдруг сорвал с себя шапку, сунул её в карман и рванул во двор.
- Куда тебя понесло-то на ночь глядя?! - крикнула Марья, перепугавшись.
- Сейчас, мам! Я мигом! - донеслось из темноты.
Я вышла на крыльцо посмотреть.
Вижу: бежит наш жених в палисадник свой. А там у Марьи под окном куст поздних осенних хризантем-«дубков» цветет. Знаете, такие густые, бордовые цветы. Их уж первым морозцем прихватило, еще редким снежком припорошило, а они всё равно стоят, не сдаются, терпким осенним холодком пахнут.
Мишка подошел, аккуратно, чтобы не стрясти снежок, отломил самый красивый, самый пушистый цветок. Спрятал его за пазуху, под телогрейку, чтоб не заморозить окончательно, и быстрым шагом направился к калитке.
Я, грешным делом, накинула свой тулупчик поверх халата, да и пошла следом, к забору. Софьин дом через три дома от Марьиного стоит.
