Потом я взяла телефон и заблокировала карточку.
Просто на всякий случай, сказала я себе. Если я ошибаюсь — перевыпущу. Но если права, и муж хотел отдать мою премию матери, то я хотя бы успею это остановить.
Полтора часа прошло в тишине. Я убралась на кухне, перебрала какие-то старые бумаги. И всё время поглядывала на телефон.
Когда он зазвонил, я уже знала, что услышу.
— Карточка не проходит, — сказал Илья голосом, в котором было столько наигранного недоумения, что у меня сжалось сердце.
Я стояла у окна и смотрела на мокрый апрельский асфальт внизу.
— Что значит — не проходит?
— Ну, терминал не принимает. Говорят, карта заблокирована или что-то такое.
И тут — её голос. Сквозь шум, сквозь гул незнакомого помещения, явно не похожего на автосервис:
— Да что за безобразие, у вас с терминалом что-то не то! Карточка нормальная, это у вас проблема!
Я медленно выдохнула.
— Илья, где ты?
— В сервисе, я же говорил.
— А чей голос я слышу за тобой?
Пауза. Такая пауза, в которой умещается очень многое.
— А, мама... Я взял её с собой. Она хотела проветриться, ну и...
— В автосервис. Твоя мама поехала проветриться в автосервис. В субботу утром.
— Лид, ну что ты...
— Илья, — сказала я, и голос мой был совершенно спокойным, потому что я уже не злилась — я просто всё поняла, — приезжай, нам нужно поговорить.
— А с карточкой что?
— Я заблокировала карточку. Потому что знала, куда ты поедешь.
Тишина.
— Я знала, что ты поедешь покупать ей теплицу. На мои деньгами. После того, как я сказала нет. Несколько раз сказала нет.
— Лид...
— Не надо ничего объяснять.
Я нажала отбой.
Потом я долго сидела у окна. Смотрела, как во двор въезжает какая-то машина и паркуется аккуратно между двумя лужами. Из неё вышел мужчина с ребёнком, взял его за руку, и они пошли к подъезду.
Я думала о том, что злости во мне сейчас меньше, чем усталости. Усталости от этого бесконечного «я найду работу», «я ищу», от «мама одна », от вот этого вот всего, что копилось месяцами и вылилось сегодня в попытку незаметно потратить мои деньги в магазине строительных товаров.
Илья вернулся через час. Позвонил в дверь — свои ключи, видимо, оставил дома. Я открыла.
Он стоял на пороге с видом человека, которого уже наказали и который теперь ждёт, что его пожалеют. Это выражение я знала хорошо — детское, обезоруживающее, когда-то давно оно действовало на меня.
— Лид, — начал он.
— Заходи, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
Мы сели на кухне.
— Я дам тебе месяц, — сказала я. — Месяц, чтобы найти новую работу. Нормальную работу с нормальной зарплатой, а не эти гроши, что тебе сейчас платят. Если через месяц работы не будет — я подам на развод. А пока ищешь — поживёшь у мамы. Раз вы так хорошо понимаете друг друга.
Он смотрел на меня. Кажется, ждал, что я смягчусь — скажу «ну и ладно, проехали», как бывало раньше.
Не смягчилась.
— Ты серьёзно? — спросил он наконец.
— Абсолютно.
Молчание длилось долго. За окном прошёл трамвай.
— Хорошо, — сказал Илья. И в этом коротком слове было что-то другое — не та привычная лёгкость, с которой он произносил «найду» и «обещаю». Что-то похожее на готовность что-то изменить.
Он уехал к матери в воскресенье вечером. Взял сумку, попрощался — и только в дверях обернулся:
— Я правда найду.
— Я буду рада, если так, — ответила я.
Дверь закрылась.
Квартира была непривычно тихой. Я прошлась по комнатам, поставила его кружку на место, убрала с дивана пульт. Потом легла спать и проспала десять часов подряд — впервые за очень долгое время.
Не знаю, что именно произошло с Ильёй за эти несколько недель. Может быть, разлука подействовала. Может быть, жизнь с матерью, с её вечными разговорами о проблемах, оказалась достаточно убедительным аргументом. Может быть, он просто наконец испугался по-настоящему — не абстрактно, а вот так, ощутимо, когда сумка собрана и дверь закрылась.
Он присылал мне резюме. Спрашивал, что исправить. Я правила, отвечала по делу — без нежности, но и без жестокости.
