— Найду, — говорил он. — Найду, обещаю.
В апреле началось то, что в нашей семье называлось «дачный сезон». Дача Галины Дмитриевны постоянно требовала каких-то вложений. Я с ужасом ждала, что свекрови понадобиться в этот раз. Ей потребовалась новая теплица. Такая как у соседей. Большая из поликарбоната.
— Теплица, — сказала я Илье, когда он повесил трубку и посмотрел на меня с тем самым выражением.
— Она давно хочет, — начал он.
— Нет.
— Лид, ты даже не дослушала.
— Слушаю уже третий год. Нет, Илья. Мы не будем покупать твоей маме теплицу.
Он помолчал. Потом вздохнул так, будто это я была неразумным ребёнком, а он — терпеливым воспитателем.
— Ладно, — сказал он. — Я что-нибудь придумаю.
— Не надо ничего придумывать. Иди лучше вакансии посмотри.
Он ушёл в другую комнату. Я слышала, как он включил телевизор.
Через несколько дней позвонила сама Галина Дмитриевна. Редкость — обычно она предпочитала действовать через сына.
— Лидочка, — сказала она голосом, в котором была зашита целая симфония укора, — я понимаю, что у вас сейчас трудно. Но теплица — это не прихоть. Это здоровье. Это свои овощи, это...
— Галина Дмитриевна, — сказала я очень стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, — мы не можем сейчас себе этого позволить. Когда у нас изменится финансовая ситуация, мы обязательно поговорим об этом снова.
Финансовая ситуация изменится тогда, когда Илья найдёт работу. Это я оставила при себе.
Свекровь помолчала и попрощалась сухо. Потом, судя по всему, позвонила сыну. Потому что вечером Илья снова завёл разговор — уже другим тоном, потише и поосторожнее:
— Лид, ну может, как-то... частями, постепенно...
— Нет, Илья.
— Ей так важно...
— Мне тоже много чего важно. Нет.
Он замолчал. Но я видела по его лицу, что он не сдался — просто отступил, чтобы перегруппироваться.
В середине месяца меня вызвала к себе директор, Наталья Павловна, — женщина немногословная и точная, как хороший механизм. Она сказала, что по итогам квартала наш отдел показал лучшие результаты за последние несколько лет, что моя работа в особенности заслуживает отдельной благодарности, и что в конце месяца, вместе с зарплатой, будет начислена серьёзная премия.
Я вышла из кабинета с прямой спиной и горящими щеками. Это была не просто премия. Это было признание. Это было то, о чём я думала все эти месяцы, пока тянула на себе финансовый воз нашей семьи и старалась не показывать, как устала.
Вечером я рассказала Илье.
Он обрадовался — искренне, как мне показалось сначала.
— Вот здорово! — сказал он и даже обнял меня. — Наконец-то!
— Я думаю, мы закроем кредитку и отложим остаток. Может, на ремонт в ванной, там уже совсем...
— Ну и ТО машине давно пора сделать, — сказал он, уже немного отстранившись. — Иначе попадём на большие деньги.
— Это само собой, — согласилась я.
Он кивнул и улыбнулся. Но что-то в этой улыбке было немного... странным. Как взгляд человека, который думает о чём-то своём, пока говорит с тобой.
В ту ночь я долго не могла заснуть.
В пятницу деньги пришли. Я увидела уведомление на телефоне и просто закрыла глаза на секунду, почувствовав что-то вроде облегчения — усталого, тихого, заработанного.
В субботу утром Илья встал раньше обычного.
— Ты куда? — спросила я, ещё не проснувшись толком.
— В сервис. На ТО. Ты же помнишь.
— Помню. Подожди, я...
— Слушай, я карточку свою не могу найти, — сказал он небрежно, потирая ладонью затылок. — Где-то задевал, не помню. Ты не дашь свою? Я только туда и обратно.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Лицо его было открытым и спокойным.
Я достала карточку и дала ему.
Он уехал.
Я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на улицу. Апрель шёл сырой и ветреный — деревья качались, по стеклу стекали редкие капли. Где-то во дворе хлопала дверь подъезда.
Я думала о том, как легко он сказал: «не могу найти карточку». Как отрепетированно-небрежно.
Я думала о том, как он улыбался вчера, услышав про премию. Как при этом у него чуть сместился взгляд.
Я думала о Галине Дмитриевне и о теплице.
