Встал — нехотя, с видом великомученика. Ушёл. Через три минуты вернулся — уже без телефона, просто так, постоял, покрутился, взял с тарелки два печенья и ушёл снова.
Потом прибежала Вика — Наташа крикнула что-то из комнаты, Вика заплакала в коридоре, громко, с переливами. Галина вышла, успокоила, вернулась.
Потом Артём снова появился на кухне — с вопросом про мультик, который не находился в телефоне.
Вера поднялась в половине шестого — пришла в пять.
В прихожей сказала тихо:
— Галь, ну ты держись.
— Держусь, — сказала Галина.
Закрыла дверь. Осталась в прихожей одна. Посмотрела на велосипед, на детскую куртку, брошенную на вешалку поверх её пальто. На валяющиеся ботинки у порога.
Тридцать лет она жила в этой квартире. Тридцать лет это был её дом.
Сейчас она не могла посидеть с подругой два часа.
***
Наташа пришла в одиннадцать вечера. Загремела на кухне, как обычно.
Галина лежала в кровати, не спала — слышала каждое движение. Стук тарелки, звук микроволновки, скрип табуретки. Потом шаги в коридоре, снова скрип — велосипед задела.
Встала. Надела халат. Вышла на кухню.
Наташа ела — уставшая, с тёмными кругами под глазами. Увидела мать, удивилась:
— Мам, ты не спишь?
— Наташа, — сказала Галина, — нам надо поговорить.
— Что случилось?
— Мы так не можем дальше жить.
Наташа положила вилку.
— Как — так?
— Наташа, вы здесь с сентября. Полгода. Ты говорила — временно. Квартиру ищешь?
— Ищу, мам. Сейчас цены выросли, всё дорого, я не могу найти нормальный вариант по деньгам...
— Я понимаю, что дорого. Слышу это с сентября. — Галина говорила спокойно — готовилась к этому разговору давно, знала, что если начнёт — надо до конца. — Я не сплю нормально шесть месяцев. У меня давление — я хожу к врачу, принимаю таблетки. Я не могу принять подругу на два часа. Я не могу утром выпить кофе в тишине. — Пауза. — Это моя квартира, Наташа. Я здесь тридцать лет живу.
Наташа смотрела на мать. Молчала.
— Ты хочешь, чтобы мы ушли, — сказала она наконец. Не вопрос — констатация.
— Я хочу, чтобы ты нашла жильё.
— Куда я пойду с двумя детьми, мам?
— Люди находят. Я дам денег на залог — сколько смогу. Помогу. Но жить вот так — я больше не могу, Наташа.
— Значит, выгоняешь.
— Я прошу.
— Одно и то же.
Встала. Взяла тарелку. Поставила в раковину — не помыла, просто поставила. Вышла.
Галина осталась на кухне одна.
Сидела долго — не плакала, просто сидела в тишине, которая вдруг образовалась. Тикали часы на стене. За окном шёл мелкий дождь.
Думала: обиделась. Скажет детям — «бабушка нас выгнала». Артём будет смотреть волком, Вика не поймёт ничего, но почувствует напряжение. Может, Наташа неделю не будет разговаривать.
И всё равно — правильно.
Единственный честный разговор за полгода.
***
Три дня Наташа молчала — выходила на кухню, здоровалась, отвечала на вопросы детей. С матерью — ни слова лишнего. Галина не давила: ждала.
На четвёртый день Наташа вышла утром, когда Галина пила кофе. Дети ещё спали. Села напротив.
Галина ждала.
— Я позвонила в агентство, — сказала Наташа. — Есть квартира. Дальше от центра, в Северном районе. Две комнаты, нормальный район, школа рядом. По деньгам — терпимо, если ужаться.
— Когда смотришь?
— В пятницу.
— Хорошо, — сказала Галина. — Я дам на залог. Не спорь.
Наташа кивнула. Помолчала. Потом спросила — тихо, без обиды:
— Мам, ты правда хочешь, чтобы мы ушли?
Галина смотрела на дочь. На это уставшее лицо — ей тридцать три года, одна с двумя детьми, смены через день, мешки под глазами.
— Наташа, — сказала она, — я хочу, чтобы мы жили нормально. Ты — нормально, и я — нормально. Вместе у нас не выходит. Я вас люблю. Тебя и детей. Но любовь и совместный быт — разные вещи.
— Я понимаю, — сказала Наташа.
— Мы будем видеться. По выходным я буду брать Артёма и Вику — ты отдохнёшь. Буду приезжать. Ты будешь приезжать.
— Я понимаю, мам.
— Ты не обижаешься?
Наташа помолчала.
— Обижаюсь немного, — призналась она. — Но понимаю.
