Потом хозяин съёмной квартиры продал её — дал месяц на выезд. Наташа позвонила:
— Мам, можно мы временно приедем? Пока не найду другое жильё.
— Конечно, — сказала Галина.
Что ещё она могла сказать. Это дочь, это внуки. Артёму девять, Вике пять. Куда им идти.
Первую неделю было даже хорошо — шумно, непривычно, но хорошо. Галина жила одна пять лет, с тех пор как овдовела, и иногда тишина давила. Теперь в квартире были голоса, детский смех, запах еды.
Потом начался быт.
***
Галина вставала в семь — привычка пожизненная, учительская. Ложилась в десять, в крайнем случае, в половине одиннадцатого.
Наташа работала продавцом — смены через день, заканчивала в десять вечера, домой приезжала в одиннадцать. Заходила на кухню, гремела тарелками, разогревала еду. Потом шла к детям — укладывала. Артём засыпал в двенадцать, не раньше. Вика ночью часто просыпалась.
Галина лежала в своей комнате и смотрела в потолок.
В октябре она начала вставать разбитой. В ноябре поймала себя на том, что раздражается на звук детских голосов — просто голосов, без повода. Это было страшно — она любила внуков. Любила — и раздражалась. Значит, что-то пошло не так.
Давление врач объяснила коротко:
— Галина Сергеевна, вы не высыпаетесь.
— У меня дочь с детьми живёт.
— Надолго?
— Временно.
***
Кухня стала отдельной темой.
Галина держала на кухне порядок — каждая кастрюля на месте, посуда вымыта до следующего дня, стол вечером чистый. Тридцать лет так жила, это вошло в привычку.
Наташа готовила редко и без вдохновения: пельмени, сосиски, иногда заказывала доставку. Посуду оставляла в раковине — «потом помою». Потом наступало завтра, Наташа уходила на смену, посуда оставалась.
Галина мыла. Не потому что хотела — просто не могла иначе, смотреть на грязную раковину было физически тяжело.
Один раз сказала — мягко, без упрёка:
— Наташ, ну помой посуду сразу.
— Мам, я устала. Завтра.
— Завтра ты на смене.
— Ну тогда послезавтра.
Галина снова мыла сама.
Артём гонял на велосипеде по коридору. Велосипед в квартире Галину не раздражал поначалу — ну велосипед, ребёнок катается. Потом поняла, что каждый раз, когда идёт в ванную или на кухню, нужно его обходить или переступать. Каждый. Раз.
Попросила убрать на балкон.
Наташа сказала:
— Мам, там неудобно.
— Наташ, коридор — это коридор, а не гараж.
— Ну мам.
Велосипед остался.
Вика рисовала фломастерами — везде. Галина нашла синюю линию на стене в коридоре, красные пятна на обоях в большой комнате. Переклеила обои за свои деньги, сама, два выходных ушло. Через неделю Вика добралась до кухни.
Галина смотрела на жёлтое солнце, нарисованное на кремовой стене над батареей. Стояла и молчала. Ничего не сказала — Вике пять лет, она не виновата. Наташе не сказала — та бы расстроилась и сказала «прости», но это не помогло бы.
***
Подруга Вера приходила раньше каждую неделю — по пятницам, на чай, на два часа. Это было святым: они дружили тридцать лет, жили в одном доме, пятница с чаем была их ритуалом.
С сентября Вера не приходила — Галина сама просила подождать, то дети болели, то Наташа выходная, неловко. В марте Вера позвонила:
— Галь, можно я приду в пятницу? Соскучилась.
— Приходи, — сказала Галина. — Я испеку печенье.
Убралась. Испекла. Поставила чайник, достала любимые чашки — белые, с синими цветами.
Вера пришла, они сели на кухне. Первые десять минут было хорошо — разговаривали, смеялись, Галина почувствовала что-то знакомое и хорошее, то, что давно уже не чувствовала.
Потом вошёл Артём с телефоном в руках:
— Баб, у тебя зарядка есть?
— Артём, мы разговариваем.
— Ну зарядка-то есть?
Галина показала на розетку. Артём воткнул зарядку, сел на табуретку в углу, уставился в телефон. Вера вежливо продолжала разговор. Через пять минут Артём начал смотреть видео со звуком.
— Артём, пожалуйста, иди в комнату.
— Там Вика шумит.
— Артём.
— Ну баб.
