Не любовь — нет. Любовь не может быть ошибкой. Ошибкой была слепота. Нежелание видеть, как постепенно менялось его лицо, когда он смотрел на неё. Как из нежного оно стало снисходительным. Как он перестал говорить «ты удивительная» и начал говорить «ну ты же понимаешь». Как квартира, которую она мыла, убирала, наполняла запахами еды и жизни, превратилась в его квартиру — и только в его.
Она замечала всё это. Но гнала от себя.
И вот теперь стояла с горячей туркой в руке и смотрела на мужа и его любовницу на своей кухне.
— Ась, ну что ты застыла? — Гоша потерял терпение. — Кофе, говорю. Два. И давай без трагедий, хорошо? По-взрослому поговорим после. Объясню тебе всё. Ты умная девочка, поймёшь. Пока ещё поживёшь здесь, я не зверь. Если будешь себя нормально вести, конечно.
— Если буду нормально себя вести? — повторила Ася.
— Ну да. — Он сел на табурет, закинул ногу на ногу. — Понимаешь, Карина у нас женщина с характером. Ей важно, чтобы всё было комфортно. Вот сделаешь хороший цезарь, кофе подашь — и мы все взрослые люди, разойдёмся по-хорошему. А то знаешь как бывает...
Он не договорил. Потому что Ася сделала шаг вперёд.
Потом она не могла точно объяснить, что произошло в ту секунду. Не гнев — нет. Гнев горячий и шумный, а в ней было что-то другое: холодное, чёткое, почти спокойное понимание, что вот оно. Вот тот момент, после которого ничего не будет как прежде — и слава богу.
Турка была в её руке.
Кофе был горячим.
Гоша ойкнул так, что Карина подпрыгнула. Часть кофе — не весь, Ася всё-таки не хотела никому навредить по-настоящему, просто обозначить — плеснула на его белую рубашку, на рукав пиджака Карины. Обе жертвы вскочили, зашипели, запрыгали.
— Ты что! — заорал Гоша. — Ты совсем?!
— Нет, — сказала Ася.
Она поставила турку на плиту. Сняла фартук. Прошла в спальню, достала из шкафа сумку, начала складывать вещи без суеты, только самое необходимое. Документы. Деньги. Телефон. Любимый свитер. Фотографию мамы.
— Ася! — кричал Гоша из прихожей. — Ася, я с тобой говорю!
Она вышла с сумкой на плече. Посмотрела на него — на его мокрую рубашку, на растерянное лицо Карины, которая, кажется, не совсем понимала, во что ввязалась.
— Удачи с цезарем, — сказала Ася и вышла за дверь.
Галя, одна из поварих в их ресторане — громкая, добродушная, с вечно выбившейся из-под колпака прядью, — открыла дверь через полчаса после звонка. Увидела Асю с сумкой на пороге, посмотрела на её лицо, ничего не спросила. Только отступила в сторону, пропуская её в тёплый коридор, пахнущий жареным луком и кошачьим лотком.
— Диван разложить?
— Пожалуйста, — сказала Ася.
— Ужинала?
— Нет.
— Тогда сейчас что-нибудь сообразим.
Ася прожила у Гали несколько недель — молча, аккуратно, стараясь не занимать много места. Потом сняла комнату в коммуналке. Потом ещё одну, получше. Жизнь снова складывалась по кирпичику. Она привыкла к этому ритму.
Гоша писал поначалу. Сначала угрожающе, потом примирительно, потом опять угрожающе. Она не отвечала. Адвоката нанимать не пришлось — делить было нечего, всё было его, квартира была его. Ася ушла с тем, с чем пришла: с чемоданом, с дипломом повара и с упрямством, которое в деревне называют дурью, а в городе — характером.
А потом позвонил незнакомый номер.
Мужчина представился Андреем Васильевичем, частным детективом, и сказал, что ищет Асю по поручению клиента. Голос у него был усталый и деловитый — голос человека, который видел всякое и давно перестал удивляться.
— Ваша мама — Светлана Петровна? — спросил он.
— Да, — сказала Ася осторожно.
— В середине девяностых она жила в деревне Михайловка?
— Да.
— Значит, вы именно тот человек, которого я ищу.
История, которую он рассказал, была из тех, что кажутся неправдоподобными — слишком похожими на сериал, слишком неожиданными для обычной жизни. Богатый человек, Коршунов Виктор Аркадьевич, на старости лет занялся подсчётом грехов молодости. Много лет назад он был другим — молодым, безоглядным, ездил по стране, оставлял за собой то радость, то горе. Теперь
