остатки его мужского достоинства.
— Ты не посмеешь, — прохрипел он, судорожно хватаясь рукой за косяк двери, чтобы не упасть на полированный пол. Перед глазами стремительно поплыли темные, пульсирующие круги. — Это прямое предательство...
— Предательство — это спать в одной постели с человеком, который методично стирает тебя в пыль изо дня в день, — жестко отрезала Ирина.
Она сделала шаг вперед и с легким, почти хрустальным звоном положила связку ключей на зеркальную поверхность тумбы. Этот короткий металлический звук прозвучал как выстрел в упор, возвещающий об окончании затянувшейся экзекуции.
— Документы на развод оформят мои юристы. Они свяжутся с тобой на следующей неделе. Не пытайся мне звонить, писать или искать встреч — я сменила номер. А если попробуешь преследовать меня или Сергея, включишь свои связи или попытаешься угрожать, медицинское освидетельствование моего лица с твоими отпечатками пальцев моментально окажется на столе у всего совета директоров вашей компании. И тогда ты потеряешь всё: и кресло, и репутацию. Прощай, Глеб. И да, микроволновка находится ровно в полутора метрах от твоего левого локтя. Не забудь разогреть свою бесценную говядину.
Щелкнул тяжелый замок входной двери. Ирина легко подхватила ручки чемоданов и плавно перешагнула порог, навсегда покидая его идеальную, безупречно выстроенную, но абсолютно мертвую жизнь. Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком, отрезая Глеба от остального мира.
Он остался совершенно один в звенящей, давящей тишине огромной, холодной квартиры. Глеб медленно сполз по дверному косяку на пол, тупо глядя на связку оставленных ключей, в которых отражался свет потолочных ламп. В его голове гулким эхом продолжали звучать ее последние слова. Вся его выдуманная империя, его безграничная власть, его раздутое эго — всё это рухнуло за какие-то жалкие полчаса. В воздухе прихожей всё еще витал тонкий, едва уловимый аромат ее дорогих духов, смешиваясь с доносящимся с кухни запахом остывшего мяса. И впервые в своей взрослой, успешной жизни всемогущий, непробиваемый топ-менеджер Глеб закрыл лицо дрожащими массивными руками и глухо, по-звериному завыл от бессилия и всепоглощающего одиночества, с ужасом осознавая, что в этой войне он проиграл абсолютно всё.
Тишина в квартире давила на барабанные перепонки с физической, осязаемой силой. Глеб просидел на холодном керамограните прихожей, привалившись спиной к бронированной входной двери, несколько долгих, мучительных часов. Дорогая ткань его брендовых брюк безнадежно помялась, ноги затекли до болезненных мурашек, но у него не было ни сил, ни желания подниматься. Вся его выстроенная по линеечке, выверенная до миллиметра жизнь только что разбилась вдребезги, осыпав его с ног до головы острыми, режущими осколками осознания собственной абсолютной ничтожности.
Он, великий комбинатор, гениальный стратег и безжалостный корпоративный хищник, оказался банальным, слепым глупцом. Иллюзия тотального контроля, которой он самодовольно упивался все эти годы, лопнула, как дешевый мыльный пузырь, оставив после себя лишь едкий запах стыда.
Когда за панорамными окнами их элитного пентхауса начал заниматься бледный, безрадостный рассвет, Глеб наконец заставил себя сдвинуться с места. Опираясь дрожащими руками о стену, он тяжело поднялся. Тело казалось чужим, ватным, налитым свинцовой усталостью. Он медленно побрел на кухню, переставляя ноги как глубокий старик. На столе, словно немой укор, всё так же стояла тарелка с окончательно застывшим, покрывшимся отвратительной белой пленкой жира куском мяса. Тот самый ужин, который стал детонатором этой сокрушительной катастрофы. Глеб тупо смотрел на него несколько минут, чувствуя, как к горлу подступает горький, желчный ком тошноты. Он сгреб тарелку и с яростным звоном швырнул ее в мусорное ведро, но это запоздалое действие не принесло ни малейшего облегчения.
