самых глубоких инстинктов животное. Он больше не собирался спорить, доказывать свою правоту или искать словесные аргументы в конфликте с женщиной, которую всю жизнь считал своей безоговорочной, покорной собственностью.
Он рванулся вперед, грузно наваливаясь широкой грудью на край обеденного стола. Тяжелая керамическая тарелка с остывшим мясом, из-за которого и начался весь этот скандал, с противным скрежетом поехала по гладкой столешнице, чудом удержавшись на самом краю. Широкая ладонь Глеба с размаху взлетела в воздух и с омерзительным, глухим, шлепающим звуком опустилась на лицо Ирины. Удар был хлестким, расчетливым, безжалостным. Глеб вложил в него всю массу своего крупного тела, всю свою кипящую ненависть к Сергею из аналитики и весь свой панический ужас перед рушащейся картиной идеального мира.
От силы столкновения голова Ирины резко дернулась в сторону. На безупречно ровном тоне левой щеки моментально начал проступать яркий, багровый отпечаток чужих растопыренных пальцев. Физическое насилие должно было стать идеальным огнетушителем для этого наглого бунта. Любая другая женщина на ее месте должна была сжаться в комок, отшатнуться, прикрыть лицо руками и забиться в дальний угол кухни в поисках пощады. Глеб искренне ожидал именно этого классического сценария. Он стоял тяжело, загнанно дыша, сжимая саднящую от удара кисть, и смотрел на нее сверху вниз. Он был абсолютно уверен, что этот первобытный, безапелляционный аргумент мгновенно вернет сбежавшую вещь на ее законное, подчиненное место в доме.
Но Ирина не шелохнулась. Она не закрыла лицо руками. Ни единого всхлипа не сорвалось с ее губ. Она медленно, с пугающим контролем над собственным телом, повернула голову обратно и посмотрела на мужа прямо, не мигая. В ее потемневших глазах не было ни капли животного страха или покорности. Вместо испуга ее взгляд наполнился такой концентрированной, обжигающей ненавистью, что Глеб рефлекторно подался назад, словно обжегшись об этот зрительный контакт. Боль не сломала ее сопротивление. Напротив, удар стал тем самым катализатором, который окончательно сорвал все стоп-краны и выпустил наружу годы накопленного отвращения.
— Я для тебя пустое место, «принеси-подай»! Всё! Хватит с меня этого! А Сергей видит во мне личность и женщину! Да, я спала с ним, потому что ты превратил меня в мебель! Не подходи ко мне! Твое мужское достоинство, это только бить слабых! Это конец! Я снимаю побои, и ты сядешь, тиран! — кричала жена на мужа, и каждое произнесенное слово било в десятки раз сильнее и точнее любой пощечины.
Глеб опешил, словно на полном ходу влетел в невидимую бетонную стену. Его рука, только что нанесшая удар, безвольно опустилась вдоль туловища. Он ожидал паники, мольбы о снисхождении, признания его абсолютной власти над ситуацией. А получил пулеметную очередь ледяных, уничтожающих фраз, которые хладнокровно втаптывали остатки его мужского авторитета в грязь. Угроза тюрьмы и фиксации побоев прозвучала не как отчаянный, беспомощный визг жертвы, а как четко сформулированный план действий опасного, расчетливого врага. Она презирала его жалкую попытку утвердиться за счет кулаков.
— Ты... ты сама меня вывела из себя, — пробормотал он, внезапно теряя весь свой грозный, доминирующий напор. Его оправдание прозвучало удивительно жалко и неубедительно, с головой выдавая его внутреннюю пустоту и слабость.
— Вывела из себя на что? — Ирина резким, надменным движением стерла несуществующую пылинку с рукава своего безупречного домашнего костюма, демонстрируя тотальное пренебрежение к его попыткам оправдаться. — На демонстрацию твоей истинной, гнилой сущности? Ты только что собственноручно расписался в своей абсолютной ничтожности, Глеб. Влиятельный руководитель, который распускает руки на собственной кухне, потому что у него банально не хватило мозгов и харизмы удержать интерес жены. Какое убожество. Ты настолько жалок, что не смог вынести правды о своей несостоятельности как партнера. Твой удар — это агония твоего огромного, ничем не
