— Нет, Зинаида Петровна, я здорова.
— Тогда я не понимаю.
— Я отдыхаю на майские.
Пауза.
— Отдыхаешь, — повторила свекровь. Интонация изменилась. — А мы тут, значит, не отдыхаем. У нас тут — каторга.
— Для меня — да, — сказала Наталья спокойно.
Это была первая по-настоящему честная фраза за двадцать лет.
Зинаида Петровна положила трубку.
Перезвонила через час — теперь со слезами. Что она старая, одна, что в такое время бросить, что хорошая сноха так не сделает. Наталья слушала, не перебивала. Потом сказала:
— Зинаида Петровна, Дима приедет. Он вам поможет. Хорошего сезона.
И тоже положила трубку.
***
На майские Дмитрий уехал один — демонстративно, с таким видом, будто совершал жертвенный подвиг. Собрал сумку молча, попрощался сухо.
Наталья закрыла за ним дверь.
Постояла в прихожей.
Потом прошла на кухню, сварила кофе — не быстро, как обычно, а медленно, как хочется. Вышла на балкон. Было тихое майское утро, тополя только распускались, во дворе кто-то выгуливал рыжего пса.
Позвонила подруге Свете:
— Света, ты сегодня свободна?
***
Они пошли в кафе на набережной — сидели два часа, потом в кино, потом просто гуляли. Наталья не вспоминала про дачу до вечера — пока не позвонил Дмитрий.
— Мама плачет, — сказал он. Голос был усталым и обвиняющим одновременно. — Ты могла бы приехать хотя бы на день.
— Дима, я не приеду.
— Наташ, ну это же мать моя...
— Я знаю. Поэтому ты там и помогаешь ей.
Рядом Света слышала разговор — не слова, но интонацию. Когда Наталья убрала телефон, Света посмотрела на неё и сказала:
— Натка. Ты двадцать лет бесплатно батрачила на чужом огороде — и ещё виновата.
Слово «батрачила» было некрасивым. Но точным.
Наталья помолчала.
— Да, — сказала она. — Именно так.
***
Дмитрий вернулся в воскресенье вечером. Молчал — ужинал, смотрел телевизор. Наталья не торопила. Ждала, пока он будет готов.
Разговор случился поздно вечером — на кухне.
— Ты обидела маму, — начал Дмитрий. — Она звонила соседке Вале, рассказала. Говорит, сноха бросила в старости.
— Дима, — Наталья говорила ровно, — я двадцать лет приезжала на эту дачу. Каждые выходные. Всё лето. Я полола её грядки, варила её варенье, красила её забор.— Это называется «бросила в старости»?
Дмитрий смотрел на стол.
— Ну, мама такая... она не со зла тогда сказала.
— Я знаю, что не со зла. Но это не делает меня менее уставшей.
— Наташ, это семья. Так устроено — помогаем друг другу.
— Дима, помощь — это когда по-другому нельзя. Двадцать лет каждые выходные — это не помощь. Это я живу на чужой даче вместо своей жизни. — Голос её оставался спокойным, но внутри что-то сжималось. — Спроси меня, была ли я хоть раз на море за эти двадцать лет.
Он поднял глаза.
— Ни разу, — сказала Наталья. — Всегда дача. Всегда «мама ждёт». Ты хоть раз спросил, хочу ли я туда?
Молчание было долгим.
— Я думал, ты не против...
— Потому что я молчала. Я молчала, потому что любила тебя и не хотела конфликта. — Она посмотрела на него прямо. — Но Дима — молчание — это не согласие. Это просто молчание.
Дмитрий встал. Прошёлся по кухне.
— Ты права, — произнёс он наконец — тихо, нехотя, как человек, которому слова даются с трудом.
— Что?
— Я говорю, ты права. Я не спрашивал. — Он остановился у окна, спиной к ней. — Но мама... она уже привыкла. Она не понимает, что что-то изменилось.
— Это ты должен объяснить ей. Не я.
Он повернулся.
— Она не примет.
— Это её выбор, — сказала Наталья.
***
Дмитрий поговорил с матерью через неделю — Наталья не знала деталей, он не рассказывал. Только сказал вечером:
— Предложил раз в месяц приезжать вместе. Она в слёзы.
— И?
— Я сказал, что иначе не будет.
Наталья смотрела на мужа. Ему было сорок шесть лет, уже виски седые, вид уставший — трудно ему дался этот разговор, она видела.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул.
***
Зинаида Петровна условий не приняла. Звонила — то с обидой, то со слезами, то с тихим упрёком, который, пожалуй, был хуже всего. Говорила соседке Вале, та передавала Дмитрию.
