Дмитрий вырос на этой даче и любил её искренне — как любят детство, даже если детство было не особенно хорошим. Для него запах смородинового листа и скрип той самой калитки были чем-то важным.
Наталья приняла это как данность ещё в начале — вышла замуж, значит, едешь на дачу. Зинаида Петровна встретила её нормально: не холодно и не горячо, с достоинством хозяйки, которая принимает новую единицу в хозяйство. Уже на второй выходной выдала Наталье тяпку и показала, что полоть.
Наталья полола. Двадцать лет.
***
Она варила варенье — клубничное, смородиновое, яблочное. Солила огурцы. Красила забор — два раза, в две тысячи девятом и в две тысячи семнадцатом. Сажала рассаду. Поднимала просевшее крыльцо вместе с Дмитрием. Таскала вёдра с компостом. Стирала в тазу, потому что машинки на даче не было. Мыла полы в доме, который казался ей чужим всегда — от первого дня до последнего.
Зинаида Петровна принимала это как должное. Командовала — не грубо, но постоянно: так не так, здесь переделай, вот это не так солишь, вот тут не так полешь. Наталья переделывала. Молчала. Говорила себе: она пожилой человек, ей нужна помощь, я делаю это ради Димы.
Дима был доволен. Мама довольна, жена рядом, шашлык по субботам — хорошо же, правда?
Наталья улыбалась. Нет, не хорошо.
***
В апреле этого года они приехали на дачу открывать сезон — вскопать грядки, поставить теплицу, починить крыльцо снова, потому что снова просело.
Дети — восемнадцатилетний Артём и пятнадцатилетняя Катя,— приехали без особого энтузиазма, но приехали. Сидели на крыльце, Артём в телефоне, Катя читала. Зинаида Петровна вышла, посмотрела и сказала громко, ни к кому особо не обращаясь, но так, чтобы все слышали:
— Вот Наталья всегда так: приедет — и стоит. Двадцать лет стоит и смотрит, как другие работают.
Наталья в этот момент несла вёдра с прошлогодней ботвой — два ведра, от теплицы к компостной яме. Она остановилась. Поставила вёдра. Посмотрела на свекровь.
Зинаида Петровна уже отвернулась и шла в дом.
Артём поднял голову от телефона. Поймал взгляд матери. Ничего не сказал — просто посмотрел.
Наталья подняла вёдра и донесла до компостной ямы. Молча.
Но что-то внутри щёлкнуло — тихо, но отчётливо.
***
Домой вернулись вечером. Дмитрий был доволен — много сделали, мама хорошо выглядит, крыльцо починили. За ужином сказал:
— На майские поедем пораньше. Надо теплицу плёнкой накрыть и рассаду высадить.
— Я не еду, — сказала Наталья.
Дмитрий поднял голову от тарелки.
— Что?
— На майские не поеду на дачу.
— Это шутка?
— Нет.
Он смотрел на неё с таким видом, будто она сказала что-то на незнакомом языке.
— Наташ, мама ждёт. Там работы — рассада стоит, полить надо, плёнку натянуть...
— Дима, — перебила она, — я слышу тебя. Мама ждёт, работа есть. Но я не еду. Поезжай сам.
За столом стало тихо. Катя уткнулась в тарелку. Артём медленно жевал и никуда не смотрел — с таким видом, будто его здесь нет.
***
Дмитрий пробовал говорить в тот вечер — сначала удивлённо, потом обиженно, потом с раздражением. Наталья отвечала ровно. Не кричала, не плакала — просто объясняла:
— Двадцать лет каждое лето я провела на этой даче. Двадцать лет каждые выходные с мая по сентябрь — чужой огород, чужой дом, чужие грядки. Мои выходные, моё лето, мои силы. Ни разу за двадцать лет мне не сказали «спасибо». Сегодня при детях мне сказали, что я стою и смотрю.
— Мама просто так говорит, она не имела в виду...
— Дима, она имела в виду именно это.
Он замолчал. Потом сказал:
— Ну, хорошо, скажу ей, что ты обиделась...
— Я не обиделась, — перебила Наталья. — Я устала. Это разные вещи.
Разговор закончился ничем. Дмитрий ушёл в другую комнату смотреть телевизор — это означало, что тема закрыта по его версии.
По её версии — только открылась.
***
Зинаида Петровна позвонила на следующий день.
— Наташенька, — начала она голосом, который Наталья знала хорошо — медово-обиженным, — Дима сказал, ты на майские не приедешь на дачу. Я хотела уточнить — ты заболела?
